Брюхо ее было раздуто, и я подумал, что там должно ворочаться и пока еще спокойно спать не меньше трех малышей. Я все смотрел и смотрел на ее розово-бурый живот – и она, наконец, тоже взглянула на меня. Беззлобно и внимательно, как будто не видела, что я – один из тех римлян, которые гнали до полусмерти ее предков, а самой ей порвали ухо, бесчисленное количество раз били ее слабое тело и унижали беззащитную душу. Легко, приноровившись уже давно и к животу, и к хромоте своей, она обошла меня и направилась к Священному Месту.

Мусор давно не вывозили, и в баках точно должно было заваляться что-нибудь для ее пока не родившихся малышей и для нее самой. А неподалеку парили теплом канализационные люки, эти божественные горячие источники.
Там, рядом с люками, ждали ее соплеменники. Настоящие воины – таким путь лежал в Вальгаллу – только телам на свалку, но не душам ведь… Поджарые, быстрые и злые, красивые в своей дикости, красивые в своей несгибаемости и непокоряемости – они-то точно знали, что я враг, они следили за мной своими умными глазами, готовые в любой миг броситься защищать ее – мать своего племени. Я невольно согнулся, как будто бы кланяясь, и они, оставаясь настороже, улеглись у теплых отверстий в асфальте.
Она перевернула мусорный бак с грохотом, и они одобрительно лающе засмеялись. Она ответила им заливистым лаем.

Спустя несколько минут я вернулся за крепкие стены дома, спасительной крепости-хрущевки, и перевел дух. Я подумал, что иной чужак не вернулся бы из тех диких мест, из гиблых городских дворов.

И еще я подумал, что такая же точно мать, наверное, вскормила Ромула и Рема, и их потомки убили ее потомков…
Если бы эта смогла произвести на свет кого-то еще более могущественного, чем мы, римляне – чем мы, люди. Ведь в конце истории великая, жестокая Римская Империя должна была пасть; и с точки зрения истории, наше падение было бы правильно.