Писатель должен писать

(данный отрывок из стихотворения М.Эминеску
взят из румынского букваря)

Somnoroase pãsãrele
Pe la cuiburi se adunã,
Se ascund în rãmurele -
Noapte bunã!

Doar izvoarele suspinã,
Pe când codrul negru tace;
Dorm si florile-n grãdinã -
Dormi în pace!

Trece lebeda pe ape
între trestii sã se culce -
Fie-ti ângerii aproape,
Somnul dulce!

Система – серый механизм, заключенный в прямоугольную постройку, обтянутую трубами и напичканную небольшими окнами, и кишащими внутри людьми. Они подобно муравьям, копошатся в Системе, запирая других муравьев.
И рядом с ней стояла Марь, мало чем отличаясь от прочих. На ней были белые одежды, и на мир ее глаза смотрели безучастным взглядом. Но она стояла рядом, у входа, пока все прочие муравьи корчились в муках, сидя в своих клетках. Со временем ее ждало то же самое.
Их всех ожидало одно и то же: периодические потери сознания, возврат в реальность и снова падение в пропасть.
Что-то незаметно упало на ее волосы. Небольшой желтый лист. Ей это нравилось. И даже пытки лекарствами не доставляли ей неприятностей – надо уметь играть по правилам, чтобы получать удовольствие. Санитар коснулся ее руки – пришло время возвращаться внутрь. Марь аккуратно вытащила лист из волос и стала подниматься по ступеням.
Теперь у нее было много времени, чтобы все обдумать. По сути, именно желание разобраться в себе приводило в Систему новых муравьев. А Марь сидела на подоконнике и смотрела вдаль. Пусть все они верят в то, что делают. Пусть собирают свой разум по крупицам – Система любит свои винтики сильнее, нежели они сами любят ее. Конечно, некоторые сомнения одолевали Марь по началу: белые свободные одежды могут позволить быстрее зажить лишь телесным ранам, а вот разум… Разуму требуется постоянная подпитка. Но, благо, выход был найден сам собой: пару процедур с электричеством и уже сложно сказать, что предшествовало ее решению тут оказаться.
И вовсе ни к чему говорить каждому о том, что сложно забыть.

Так проходил день за днем. Иногда ее выпускали на прогулки, за отличное поведение. И Марь знала, что никто из прочих муравьев не считает это достижением. Что для них 20 минут на улице? Еще одно воспоминание, погруженное в суету разума. Или пресловутый глоток свободы… Впрочем, свобода – это способность остановиться. И для Мари эти 20 минут были лишь подтверждением личной победы и не более того.
Но этот желтый лист… Независимо от всех ее желаний, от полусонного состояния, от отказа вспоминать, Марь знала: это знак. И пускай ее лицо на мгновение отразило эмоции, пускай она утерла невидимые слезы. Все это следует забыть и не думать. Потому что чем сильнее чего-то желаешь, тем дольше ждешь. Но внутри заныло и захотелось не думать, нет, а пережить это.
Когда в комнату принесли обед, Марь сидела на подоконнике. Впервые за долгое время, ей казалось, что она живет… как будто этот день – последний. И чем-то он был счастливым.
Желтый лист отправился в книгу, рядом с цветочным горшком (с недавнего времени, цветок, растущий в нем, практически засох, сбрасывая листья день ото дня). Никакого смысла в чтении Марь уже не видела – только созерцание происходящего за окном имело смысл. Потому что оно не проникнет внутрь без разрешения, зато ты можешь смотреть на него сколь душе угодно. И где-то в глубине ее сознания все еще трепетали воспоминания… Нет, не стоит. Все это плод больного воображения, поэтому она в Системе, в закрытой комнате и белых одеждах. Поэтому там, за окном происходит что-то интересное, а на прикроватной тумбочке стоит тарелка с похлебкой. И пускай никто и никогда не потревожит ее покой. И все же…
Но вот она заметила, что ветер робко коснулся веток, стоящего напротив дерева. Он как будто взял за руку и повел за собой… «Мне что-то ждет» - подумала Марь. Санитар забрал остывшую похлебку.
Тем временем над другом конце города прогремел первый вымпел.

«Вот так, не успев оглянуться и понять, что происходит, ты уже оказываешься в людском потоке. Тебя тащит за руки невидимые проводники, а на шее твоей ошейник» - или что-то подобное нашептывал сосед Мари в толпе. Их вели в запасной корпус Системы, поскольку старый с позапрошлого вечера перестал существовать: в начале верхние этажи подверглись бомбардировке, а затем нижние охватил огонь. Но Система продолжала жить, ибо ни один муравей не пострадал, а значит, бессмысленность террористического акта была на лицо.
Марь безучастно смотрела на белые пятна и лысые затылки, кои ровным относительно ровным строем двигались на северо-запад. Недавно охватившие ее ощущения развеялись с сигналом тревоги, и теперь она не задумывалась, а шла вперед. Нечто изменилось: грязь под ногами, машины с небрежными водителями, прочие прохожие в будничных одеждах и с масками на лице – все это будоражило сознание муравьев. Мари казалось, что оно единственное объединяющее звено в этой цепочке потерянных белых пятен. Но только теперь ее одежда стала серой из-за кишащей жизни вокруг, а в руке все еще была книга с листом.
Определенно, в Системе должны быть несущие конструкции, в противном случае прочие элементы со временем утеряют связи. Что мешало ей стать одной из них? Пожалуй, отсутствие цели. И какая жалость, что их путь лежал через вокзальную площадь – ныне заброшенную, грязную площадку с кучей недовольных жертв теракта.
Марь посмотрела в сторону разрушенных стоянок. И бунт начался.

Теракты не были основной работой Дримера. По правде сказать, он опасался браться за дело, если одним из условий был теракт. Но сейчас речь шла не о работе, а о старом долге. Дример не любил Город, хотя был в нем трижды: в первый раз из любопытства юного странника, второй – для проверки себя на прочность, а вот про третий свой визит он рассказывать не любил – не было в нем никакого ценного содержания для Просветленных учеников. Да и в самом деле, разве у правильного скитальца нет тайн?
И стоило ему лишь приблизиться к окраине Города, как необходимость теракта появилась сама собой: он настолько сильно ненавидел их обоих, что они были созданы друг для друга. А еще он не любил сантименты, долгие прощания и пустые разговоры. Но, всякий раз наставляя Просветленных, старался прослыть радушным хозяином и миролюбивым воином. И тот факт, что его считали очень ранимым и добрым, вызывал в нем отвращение.
Но Город будто бы не заметил его приезда: он продолжал праздно разлагаться в своей суматохе. И Дример в очередной раз отмахнулся от мысли об этом суеверии: «Это место знает, что ты и кто ты. И оно само решит, что с тобой делать», что и спровоцировало первый вымпел.

Как-то непривычно тихо было на улицах после теракта. Дример шел сквозь толпу, ожидая услышать хотя бы одно восклицание. Но жители напрочь игнорировали два дня чужака, одетого по-дорожному, бредущего наперекор толпе. «Как будто им вообще все равно, как будто ничего не было! Я не смогу долго находится тут, среди них» - чужаку было не по себе, от нехватки согревающего зелья по телу бежала дрожь, а причина, из-за которой он тут оказался, даже не пожелала стать явной.
Внезапно он замер. Потому что стоял в центре вокзальной площади. Как и тогда, в свой последний визит. Как и потом, в ряде кошмарных снов, тиранивших его рассудок последние ночи. Как и в воспоминаниях, о которых он больше никому не расскажет. «Она почти не изменилась. Все такая же пустующая в своем величии. Единственное место в Городе, с которым мне было жаль расставаться» - машинально прошептал он, закрыв глаза. И пускай внутри все съежилось и вновь выплескивается на поверхность, пускай все вокруг погружается в омут его мыслей – единственную способность, из-за которой к нему обращались Просветленные, ибо только он умел воссоздавать такие картины. Пускай-пускай стираются грани и забытые детали вспыхивают ярким сиянием…
После того, как все закончилось, он не сразу заметил, что расположен в белом кольце измученных муравьев и разбитых несущих конструкций.
- Что здесь случилось? – громко спросил он, закрыв глаза на еще одно суеверие.
Но ни одна живая душа (если у собравшихся вообще были души) не ответила ему. И лишь безмолвный взгляд муравья, ранее шедшего с Марью, устремился в сторону разрушенной Системы.

Там, на самом-самом верху полуразвалившегося здания стояла Марь. Весь ее нынешний облик воплощал в себе скорее Хранителя Системы, нежели ее пациента: строгий силуэт, поглощенный черным цветом резко выделялся на фоне молочно-серого неба. Марь специально надвинула фуражку на глаза: теперь никто не смог бы спутать ее взгляд.
Но время пока не пришло… «Впрочем, что значит время для того, кто живет сейчас, не разграничивая ни дня, ни ночи? Для того, кто смотрит в окно, зная, что за спиной ничего не происходит? Наивная, сломанная игрушка, деталь в декорации, которую легко забыть» - ее слова звучали как бы между прочим – «Но стоит лишь почуять, убедится, что ветер сменил направление и время становится частью механизма, важной деталью, способной довести тебя до кульминации»
«А затем следует помнить, что большинство людей воспринимают эту деталь как товар» - и она знала наверняка, что ее теперь слышат.
Ее вполне бы устроило молчание, то, что способно предрасположить к дальнейшей беседе, или голос, пусть даже с гневом. Но между ними была гнетущая тишина. Марь почувствовала, как что-то жжет ей пальцы, которые сжимали книгу. Она подумала о том, как долго сможет выдержать это и какими ожогами отделается. Возможно, дома осталось средство от них. Но ведь ее так давно там не было.
Тишина сгущалась над ее головой грозовыми тучами, но Марь смотрела вдаль, сжимая книгу. И вот кто-то дотронулся до руки, потом плеча, обнял и дежурно поприветствовал. «Интересно, при любых других обстоятельствах в этих жестах находилась бы искренняя радость? Или трогательная нежность?»
- Какая разница?
- Мне любопытно.
- Мы уже это обсуждали.
- Нет.
Она услышала глубокий вздох. Пускай позлится – это полезно для кровообращения.
- Я не знаю, как тебе это объяснить. Ты не хочешь меня понять вот и все.
- Конечно.
И между ними снова воцарилась мертвая тишина. «Как странно.. я могла бы столько всего рассказать ему, объяснить, подарить. Не моргнув и глазом, отдать все свои мысли. Но не буду. И дело явно не в том, что ему не интересно».
- Был на площади?
- Да. Немногое изменилось с тех пор. Я думал, вы что-нибудь с ней сделаете.
- Это никому не нужно. К тому же я была занята.
- То, чем ты была занята никогда, не приносило людям пользы. А ведь какой потенциал в тебе заложен! Но нет, чем ты занялась, когда я ушел?
- Не помню, что было до моего прихода сюда.
- Именно. Ты ничем не занималась, а вместо этого смотрела в окно. А где же тяга к жизни, к свободе? Вот поэтому нас и не стало…
- Не думаю. Мы – это намного длиннее того периода, что ты находился рядом.
- Мы не будем этого обсуждать сейчас!
- Зря.
Дример сел, свесив ноги за край. Бесполезность дискуссии была на лицо: либо она специально не хочет понимать, либо – на самом деле. Никогда не было видно разницы. Всегда одни домыслы, загадки, версии. Вот от чего он устал – от тех знаний, которыми обладала она, но никогда не делилась с ним. Хотя.. может и это был обман и ничего в ее голове не было.
- А помнишь, я хотела показать тебе дом? Погулять по саду с тобой, покормить птиц?
Ты еще тогда забавно заметил, что никогда-никогда не поднимешься в мою личную комнату в качестве еще одного воспоминания. Ты всегда хотел чувствовать себя в безопасности…
- Это было давно. Тебе не следует это помнить. Мы все решили.
- Во-первых, это решил ты, а во-вторых, я согласия не давала – Марь аккуратно стала за его спиной, - Ты еще укорял меня, что я занимаюсь ерундой, копя хлам в своей памяти. Не так ли? Тсс!
Он нехотя посмотрел на нее. Теперь, когда лицо Мари было прям над ним, оно не казалось расстроенным. Наоборот, от него исходило тепло, а в глазах играли огоньки. Она становилась особенно красивой, когда смотрела именно так, с прищуром. Но он не жалел, что оставил ее тут одну – слишком хороша и притворна была подобная красота, что-то таилось внутри…
- Нууу, не бойся – тихо сказала Марь, наклоняясь к нему.
Сейчас, еще мгновение и он отвернется, закроется руками, и она не сможет сделать того, что задумала. Именно к этому его готовили столько времени. И хоть он все равно сел к ней спиной, а не попросил сразу то, зачем пришел, Дример был уверен: Марь не сделает ему ничего плохого. Вера его защитит.
Но между тем, Марь внезапно зависла на полпути и стала громко смеяться.
- Неужели ты решил, что я тебя поцелую? Какой же ты все-таки наивный мечтатель!
И ее смех пробил сгустившуюся тишину. Дример вскочил и встал перед ней в полный рост, но она не разогнулась, а наоборот, стала оседать на колени. Что-то хрупкое определенно было ей близко, что-то такое, чем она никогда не умела пользоваться. Неизвестно, чего бы удалось ей достичь, имей она определенную слабость, свойственную прекрасному полу… Но нет, подобное она редко себе позволяла.
- Помоги мне, пожалуйста. – в ее голосе звучала слабость.
Теперь он точно знал, что Марь ему ничего не сделает, поэтому он аккуратно помог ей выпрямиться, разрешив обнять. Иначе бы она упала… И снова поранилась бы из-за него, как тогда, давным-давно… Или это было вчера? Площадь, полная народу, начинающийся дождь, их последний разговор. Дример не хотел прогонять накатившиеся воспоминания: в подобном месте можно себе позволить в последний раз пережить их и убедиться, что поступил правильно. Вот она как тогда стоит и смотрит на него огромными, уставшими глазами. Ему когда-то казалось, что живые огоньки в ее глазах никогда не погаснут, но нет, тогда они были уже мертвы, а вместо них находилась печаль. «Мы все решили. Сходи на реабилитацию» - были его последние слова. Он знал, что вера лечит, только не был уверен до конца в ее решении…
…Между тем, настоящая Марь начала дурачится: припала лицом к его груди, и едва слышно прошептала: «Я запомню тебя таким». И прежде чем он пришел в себя, почувствовал крепкие, тесные объятья, сковавшие его полностью. Она обманула его! Дример сделал попытку оттолкнуть ее, высвободится, но кольцо объятий сжимало его все сильней. Он попытался еще раз увидеть ее лицо, чтобы выразить всю скопившуюся ярость, но ее нигде не было. Только сжимающееся кольцо, духота, безысходность. Огонь уже охватил его позвоночник, и боль хлестала по нервам, внезапно кольцо стало огромным, во весь его рост куполом и сдало сдавливать его и сверху. Последнее, что бы он хотел увидеть - ее лицо, но нет, оно исчезло… все вокруг изменилось и мир показался более красочным, что ли…

Когда превращение закончилось, Марь приподнялась, опираясь на правую руку. Вся она с головы до ног была покрыта пеплом, а рядом стоял уже знакомый горшок с растением, на котором появились новые зеленые листы. Она медленно встала, осмотревшись, нашла взглядом фуражку, стряхнула здоровой рукой пепел с одежды.
- Вот теперь нам пора домой. – И звон от каждого ее шага огласил Систему.

***
Могло показаться, что в Дебрях ее уже давно никто не ждал, однако, стоило Хозяйке появиться, как дом медленно стал оживать. «Пожалуй, я поставлю тебя здесь» - и горшок оказался на полу в прихожей. «Ты только не скучай – я еще покажу тебе дом, а потом обязательно высажу в сад. Около любимой яблони» - и, поцеловав один из зеленых листов, Госпожа отправилась наверх, в свою комнату.

- Короче, Шахеризада была не первой, кто догадался рассказывать султану сказки. Просто она единственная продержалась тысячу с гаком ночей...
- Да, чувак, ты в теме, - многозначительно закачал головой Витёк, доливая в стакан остатки пива. - Вообще в то время шлюх полно было, и каждая со своими сказками.
- Их и в наше время полно, - пожал плечами Оушен, тупо уставившись в чёрное окно бара.
Ничего на улице не было. Пустота и город. Город и его пустота.
- Знаешь, наверное, океан - самое опасное в мире место...
- Да, чувак, да... Океан и аквапарки...
Витёк явно был уже не в этом мире. А если и в этом, то меньше чем наполовину. Оушену даже почти было видно, как всё плывёт перед его глазами, превращаясь в одну большую трясину цветов.
- Океан и аквапарки, чувак...
Неизвестно, за что Витёк так невзлюбил аквапарки. Наверное, из-за постоянных поломок и катастроф, которые красочно пересказывал телевизор, а может, это была просто игра оживлённого выпивкой и лёгкими наркотиками воображения.
Оушен же, ничуть не пьяный, наблюдал за состоянием товарища.
- Да, чувак, аквапарки тоже хрень. Все эти трубы, извилины и - вжух! - немудрено разбить голову. И эти трубы, извилина, чернота и вдруг - бац- свет! А кому-то крыша обвалится, пока он в трубе - бац, и нет света! И вечная чёрная труба.
- Точно, друг, - кивнул Оушен, поднимая полупустой бокал. - За жизнь без этих труб!
- За аквапарки и их отсутствие! Слушай! А ведь в океане нет аквапарков!
- Тогда ещё и за океан!
Они выпили.
- Дотащить тебя до дома?
- Спокуха, сам дойду.
- Как хочешь, - вздохнул Оушен. Спорить с пьяным совсем не хотелось.
Витёк встал. Пошатываясь, направился к выходу.
Небо было беззвёздно, даже луна не показывалась. Здания чёрными великанами возвышались над прохожими. Яркие вспышки рекламных афиш бросались навстречу. Проносились мимо глазастые четырёхколёсные монстры.
Всё так же шатаясь, Витёк шёл по нависшему над железнодорожными путями мостом. За невысокой оградкой мелькали автомобили. Внизу замерли в темноте рельсы. Мимо проходили какие-то светлые и тёмные сгустки красок - пару кружек назад они были людьми. Один из сгустков сильно пихнул Витька в бок, и тот откинулся на ограждение, опершись на него локтями. Голова запрокинулась назад, и тут только Витёк увидел - в вышине, прямо над ним белым блином висела луна. Даже не просто луна, Луна!
Витёк резко уставился ночное светило и смотрел, пока не почувствовал, как земля упала из-под ног, как сами ноги подкашиваются и погружаются в вязкую жидкость ночи. Ему мнилось, что небо - это огромный, бесконечный океан, в центре которого Луна и он. И его уже ничто не спасёт - ни проплывающие мимо лодки, ни шальная волна. И он тонул. Тонул в бесконечном океане ночного неба, пока не увидел то, что хотел увидеть.
Небо стало чёрной луной аквапарка, луна - круглым отверстием света, выходом, свободой, до которой подать рукой и одновременно - бесконечно далеко.
А потом со звуком проезжающего поезда обвалилась крыша аквапарка. И этот выход пропал, оставив только черноту. Вечную черноту, в которую все мы держим путь. В которую уже нашла путь Она, несчастная жертва крыши аквапарка.
"Утонул, купаясь. Выброшен волной на на волнорезы" - гласила новая запись в оушеновской тетрадке."

-Да нет, какая разница? Пуст, полон… В стакане половина от максимального объёма и точка. Как ни крути, мир от этого не изменится. Если хочешь, что-то сделать, надо его просто взять и выпить. Ну, или вылить, если там отрава какая. – То, что в её стакане было пиво, Света хорошо знала, потому и позволила себе пригубить его без колебаний. – Да и как он может быть “наполовину полон”? Отмеряли сто миллилитров шприцом? А ещё стаканы есть нестандартные…

-Тебе не хватает абстрактного мышления, ты знаешь об этом? – Игорь оторвал катышек от своего древнего свитера. Свитера, как успела заметить Света, у него были древними все, причём в другой одежде она его никогда и не видела. Что-то он ей там говорил когда-то, что ему по статусу положено, но она особо в подробности не вдавалась. Всю жизнь ей казалось, что свитера положены только геологам и туристам советского пошива. А тут, гляди ж ты…

-Я просто реалистка. Хотя и трудно последнее время такой оставаться. – Она снова пригубила янтарную дрянь и откинулась на спинку кухонного стула. – А ты давно домовой? – Задала она мучивший её уже неделю вопрос.

-С шестидесятых. Меня тогда машина сбила, а наверху посчитали, что я, дескать, ещё даже для чистилища слишком скучен. А тут как раз Никита Сергеич дешевого жилья вам наделал, а каждому дому нужен кто? Вот меня и пристроили. – Домовой зевнул и пригубил своё пиво из кружки. Кружка была, к сожалению, вовсе не с чешским городком, а с прозаичным знаком зодиака, несколько стёршимся за годы. Гранёный стакан у Светы дома был только один.

-Эвон оно как… - Лет с десяти-двенадцати Света во всякую подобную ересь не верила. Просто отсеивала её, как детский бред и суеверия. В школе всё чётко объяснили – вот это есть, вот этого нет, то хорошо, а вон то – плохо… А потом, одним прекрасным майским днём, она обнаружила у себя в комнате незнакомого недобритого мужчину в свитере, который держал в руках её дешёвенький цифровик. На корпоратив, как выяснилось чуть позже, уже после того, как она кинула в растерявшегося домового будильником.

Будильник ей было в этой истории жалко больше всего. Хороший, советский, ещё деда на работу поднимал. А тут бах – и об шкаф. Не захотел Игорь, чтобы его чудо советской техники било в грудь, и не ударило. Домовым, в этом смысле проще.

Если верить Игорю, то до этого его мог видеть только второй жилец, да и тот после второй бутылки водки. Был Семён Степаныч в таких ситуациях не слишком вменяем и в контрреволюционных домовых верил охотно. Правда всё больше болтал “за жисть” и до чего страну довели иудеи. А потом засыпал на столе, а Игорь вздыхал и иногда даже доносил его до кровати и тушил сигарету. Работа такая – пока жилец хороший, пусть и алкоголик, надо оберегать.

Вообще, понятие “хороший” никто чётко не определял. Порекомендовали ориентироваться самому, как-нибудь придут-проверят. Семён Степаныч, конечно, пил, но котят не топил, деньги не воровал, в драках замечен не был. А что пил… Так в тридцать шесть холостой и не так запить может.

Вот Света пила мало. Для удовольствия, скорее. И для компании. Игорь пил активно, но напивался редко. Говорил что-то про протокол, мол, положено домовым допивать остатки за жильцами. При ней не напивался ни разу, хотя, если ему верить, Семён Степаныч спаивал его активно, зачастую с непредсказуемыми результатами.

-Ты мне всё-таки скажи… - Света покрутила стакан перед глазами. – Или лучше расскажи. Про себя, про то, что умеешь, кем был до этого…

-Не положено. – Устало повторил домовой. – Ну, я так думаю. Они, конечно, конкретно не сказали, но…

-А мне трезвой тебя положено видеть? – Буркнула девушка, отпивая ещё немного пива. – Вот смотри, сейчас напьюсь и, хопа! Перестану тебя видеть!

-Не думаю, что это так работает… - Игорь почесал переносицу и поправил очки. Очки ему, естественно, нужны были не больше, чем коту плащ. Но он их упорно носил. Как напоминание, что он всё ещё больше “Игорь”, чем “домовой”.

-Да, действительно. – Вздохнув, она уставилась на содержимое стакана. – Умеешь ты переводить тему, дьяволёнок… - На секунду она задумалась, давая новой мысли возможность оформиться. – Кого я ещё теперь увижу? Привидений? Банщиков? Японских школьниц, по которым плачет парикмахер?

-Думаю хоть кого-то, да увидишь. – Пожал плечами Игорь. – Раз уж меня смогла, значит и с другими просто будет. В вашем доме, кстати, Ольга Петровна когда-то повесилась, вроде до сих пор с верёвкой на шее бродит. Месяц назад у меня сахар стреляла. Ну, точнее, у тебя. – Он несколько потупился.

-А я-то всё думала, куда я тогда кило сахара дела, а это у нас призраки чайку сладкого захотели… - Света даже улыбнулась. Столько всего нового…

-Кофе, - поправил её домовой.

-Хорошо, кофе. Мне как-то не принципиально. – Она уставилась на своего потустороннего знакомого. – А что это ты у меня постоянно всё стреляешь? Своих вещей нет?

-Нет. – Признался он. – Не положено. Я ведь уже умер, а вещи положены живым. Есть потомственные домовые, так у них и секретные проходы и свои убежища… Ну и следят они не за хрущёвками, а за замками. – В его голосе проскальзывали то ли сарказм, то ли даже зависть. Может и то, и то.

-А в Кремле тоже есть домовой? – Сама не зная зачем, спросила Света.

-Есть, целое семейство. Они, можно сказать, самые главные домовые, во всяком случае, в нашей области. Я у них год стажировался, так они меня разве что не съели. – Всё-таки зависть и злоба. Ну что же, все не без греха. Свете было так даже как-то проще.

-А ты это… - Наконец задала она мучавший её вопрос. – Когда я там, в ванную-душ, подсматривал?

-Было дело. – Игорь не хотел что-то скрывать от человека, с которым впервые за пятьдесят лет мог нормально поговорить.

-И когда я на кровати?.. – Девушка смотрела в стакан очень пристально.

-И когда ты на кровати. В наше время таких штук в стране не водилось. Во всяком случае, у большинства. – Игорь особо не нервничал. Ударить, без его желания, у неё его не получилось бы, а остальное…

-Извращенец… - Расслабленно протянула Света.

-Сама попробуй полвека воздерживаться, потом говори. – Недовольно ответил он. Не самая приятная часть его бытия.

-А корпоративы? – Резонно заметила Света.

-Что корпоративы? Ты сама-то на этих корпоративах была? Мы друг от друга там шарахаемся, как от огня. Не по статусу ни им, ни мне. – Игорь поставил кружку на стол.

-А из этих… Кого вместе с тобой в новостройки определяли? – Попыталась она.

-Так кого в домовые определяют? Стариков, да солдатиков. Солдатиков всё как-то реже. А молодые и здоровые обычно перерождаться просят. – Домовой вздохнул, уставившись в кружку. – Пора нам клуб смотрящих на пиво открывать.

-Действительно… А почему ты не переродился? – Света снова посмотрела на Игоря.

-А я… А я думал так будет интереснее. Да и не очень хорошая та жизнь была, смысл в ещё одной? – Он усмехнулся. – Ну, это я тогда так думал.

-Жалеешь? – Девушка пыталась понять, о чём думает её собеседник.

-Глупый вопрос, тебе не кажется? – Он невесело улыбнулся. – Всё и так вроде ясно. – Кухня погрузилась в неловкое молчание.

-Игорь? – Света, наконец, оформила ту далёкую мысль, что билась в её голове уже около часа.

-Да? – Игорем она его ещё не называла. Но особого значения он этому не предавал.

-А физически… Мы совместимы? – Свету не особо волновала моральная сторона вопроса. В конце-концов…

-Не знаю. Не слышал никогда о таком. – Игорь отчётливо понимал, к чему она ведёт, но упорно отталкивал эту мысль.

-Хочешь проверить?..

Утром девушка и домовой проснулись чуть счастливей, чем были за всю свою жизнь. Ни он, ни она не знали, к каким последствиям это может привести и что будет дальше, но…
Всё-таки наполовину полон.