Писатель должен писать

Ева стояла в центре кабинета. За стеной, в бывшей детской, слышались стоны и вскрики до сих пор пребывавшей в трансе старухи-пророчицы, имени которой Алекс не помнил.
– Кот, – начала Ева сочувственно, – Зитанра говорит, что это так и будет продолжаться...
Её прервал пронзительный свист и последовавший за ним грохот. Из окна стало видно пылевое облако, которое поднял очередной упавший в рощу метеорит. В небе тянулся длинный метеоритный след.
– Близко лёг, – сказал Алекс и поморщился. – Что будет продолжаться? – нервно спросил он у Евы, переждав грохот.
– Конец света, конечно, – терпеливо пояснила Ева.
– Я не верю в конец света!!! – заорал Алекс.
Ева ничего не сказала, только многозначительно подняла одну бровь и кивнула в сторону окна.

Этот кошмар начался недели три назад – именно тогда на имя Алекса стали приходить все эти дикие, нелепые письма, якобы от имени его персонажей. Алекс уже двадцать лет зарабатывал на жизнь писательством. И неплохо зарабатывал. Он попробовал себя во многих жанрах, но в основном из-под его руки выходили триллеры и фантастические приключения. Алекс был необычайно плодовитым и работоспособным писателем, так что многие его книги переросли в целые многотомные серии. Сейчас Алекс самозабвенно проклинал себя за это.
Большая часть писем несла в себе угрозы, меньшая часть – слёзные жалобы и просьбы. Все их Алекс принял за неумную шутку и несмешной розыгрыш.
Первым пришло письмо от Дерека – его первого героя – бессмертного духа дерева, который мстил людям за то, что те вырубали леса. Постепенно Дерек превратился из мстителя в наёмного убийцу со сверхспособностями. Читателям он нравился недолго, Алекс давно его забросил. Теперь Дерек напоминал о себе и прямым текстом заявлял, что собирается убить Алекса. Дерек не хотел быть бессмертным убийцей, он хотел покоя, он хотел в лес, он хотел снова вернуться в своё дерево.
Потом написал Джон Литтл – опыт Алекса в области детской литературы. Литтл весьма эмоционально объяснял, что и куда он засунет Алексу, когда доберётся до него. Литтлу исполнилось восемнадцать лет, а выглядел он на семь. Оказалось, что прокол Алекса с ним состоял в том, что Алекс забыл «взрослить» мальчишку от книги к книге.
Потом пришло письмо от Белой Лошади, недовольной тем, что Алекс «убил» её хозяина – маленького мальчика, умершего в конце книги от тифа. Продукт того времени, когда Алекс учился писать мелодрамы и выжимать слёзы из читателей.
Дальше письма шли одно за другим, а когда иссяк их поток, в доме Алекса начали появляться сами отправители. Они наводнили его гостиную, они спали в его саду, они обедали и ужинали на его кухне. Ева сбилась с ног, пытаясь угодить всем. Только накормить всю ораву было целым делом!
Они отказывались уходить прежде, чем Алекс удовлетворит их просьбы.
Сначала Алекс бессильно бесился и пытался выставить незваных гостей из дома. Он был уверен, что это проделки его особенно безумных фанатов. Но если рыцаря, дворецкого и индианку ещё можно было принять за обычных переодетых психов, то говорящая лошадь, древообразный Дерек и не отражающийся ни в одном зеркале клыкастый Микки на переодетых артистов – даже в самом элитном и высокотехничном гриме – не походили никак.
Тем не менее Алекс попытался выставить их всех при помощи деревенской полиции. Они с Евой жили на отшибе, за несколько миль от деревни – Алексу нравилось уединение, ему так лучше работалось. И теперь эта любовь вышла ему боком – шеф полиции голосом обиженного ребёнка объяснил, что у них сломалась последняя патрульная машина, как он и предсказывал жадному мэру округа, и что они обязательно доберутся до Алекса на машине или пешком, как только смогут. Стоит ли говорить о том, что никто до них так и не добрался?
Наконец, Алекс решил, что он просто спятил. Объяснение было простым, понятным и даже чем-то приятным Алексу. Многие великие гении кончали свои дни в психушке. Но эта теория разбилась о тот простой факт, что Ева тоже видела их всех – как известно, коллективных галлюцинаций не бывает.
Когда минуло три дня, а ситуация никак не поменялась, Алекс избрал другую тактику: он делал вид, что не замечает гостей – как будто их просто не существует. Однако, когда Дерек, потеряв однажды терпение, взял его за горло узловатыми сухими пальцами и приподнял над полом, Алексу пришлось признать: они существуют и они опасны. Дерека оттащили дворецкий Файн и Безымянный Рыцарь, но больше Алекс решил не рисковать.
Большую часть дня он стал проводить, заперевшись в своём кабинете. Стоило ему высунуть нос за дверь, как его принимались осаждать персонажи со своими просьбами. Дерек его больше не трогал, поддавшись на убеждения Файна о том, что убив Алекса, они сделают сами себе только хуже, но постоянно маячил в конце коридора и прожигал дверь кабинета ненавидящим, нечеловеческим взглядом.
А ещё три дня спустя по радио (телевизоры Алекс не выносил и в доме не держал) начались одно за другим объявления о страшных стихийных бедствиях, обрушивающихся на мир. Наступал конец света.
Ещё один персонаж Алекса – древняя старуха-пророчица, которая постоянно бормотала что-то невнятное, так что не было никакой возможности понять, чего она хочет и зачем пришла, – впала в транс в первый день «Конца света». Ева настояла на том, чтобы старуху перенесли в относительно спокойное место дома – пустую детскую. Когда-то Алекс и Ева планировали завести ребёнка и даже подготовили комнату, но ничего не вышло, чему Алекс в душе был рад.
Старуху перенесли в детскую, и Ева полночи сидела с ней, вслушиваясь в тот бред, который несла бабка в трансе...

Алекс подошёл к окну.
Небо было неестественно красным, хотя до заката оставалось ещё несколько часов; в их саду дымилось несколько небольших метеоритов, упавших сегодня утром; (по радио, которое Алекс расколотил в приступе гнева ещё вчера, они успели услышать, что половина Японии ушла под воду, а половина Южной Америки охвачена «огнём, сошедшим с небес», так что разрушения в саду, на взгляд Алекса, были минимальными).
В беседке, которая почти не пострадала от метеоритного дождя, вольготно расположился Джон Литтл: вытянув тощие ножки в шортиках, он обнимал одной рукой Большую Змею, дочку вождя краснокожих, которая мечтала учиться в колледже, другой рукой, мёртвую проститутку Фиби, и что-то рассказывал им звонким голоском. Выражение личика у него при этом было совершенно сальное и взрослое. Все трое без конца хихикали.
Чуть ближе к дому, под самым окном кабинета, Безымянный Рыцарь, гроза драконов и прочих минотавров, перерезавший в книгах Алекса примерно сотню злобных рыцарей, а теперь требующий, чтобы Алекс прекратил писать о нём такие ужасные вещи, пацифист по призванию, пытался отнять у вампира Микки банку с хомяками, которыми Микки преимущественно питался, обитая у Алекса. Рыцарь утверждал, что пока он здесь, ни одно живое существо не погибнет. Микки он живым не считал. Микки визгливо обзывался и неловко отталкивал от себя Рыцаря холёной белой рукой, другой рукой прижимая к груди банку.
Микки к Алексу пришёл по такому делу: он утверждал, что у него аллергия на женскую кровь, и что он не может больше питаться этими бесконечными деревенскими фру и фройляйн, которых ему упорно подсовывал в книгах Алекс. Кроме того, Микки оказался стопроцентным педерастом, что неприятно поразило Алекса.
Впрочем, у Алекса многое до сих пор просто не укладывалось в голове, хотя он к этому уже начал привыкать. Алекс открыл окно и рявкнул:
– Эй вы, вам совсем плевать на то, что из-за вас творится? Это вы всё устроили, довольны?!
Все, кто был в саду, примолкли и посмотрели на него. Алекс продолжал, обрадованный тем, что его слушают:
– Думаете, если мой мир погибнет, вы просто вернётесь в свои уютные книжонки? Ха! Чёрта с два! Вы все тоже сдохнете! Книжки о вас некому будет читать!
– Два дня назад, сладенький, – начал Микки, елейно улыбаясь клыкастым ртом, – ты вообще говорил, что я галлюцинация, а мы, галлюцинации, не привыкли заботится о таких мелочах, как гибель мира.
Рыцарь, воспользовавшись тем, что Микки отвлёкся, выхватил наконец у него из рук заветную банку и с громким победным воплем убежал в дом. Микки с визгом бросился следом.
– Дикари, – поджав губки, заявила Большая Змея.
Алекс с грохотом закрыл окно. Всё это время Ева терпеливо дожидалась, пока Алекс снова обратит на неё внимание.
– Что? – спросил он раздражённо. – Ты что-то говорила?
– Да, кот, я говорила, что, судя по словам Зинтары, мир погибнет, если мы не отправим всех, кто не должен быть в нашем мире, обратно.
– Поверь, Ева, даже если бы нам не угрожал конец света, я бы сделал что у годно, лишь бы избавиться от этих... этих... – Алекс схватился за голову. – Только что? Что нужно сделать?
– Я, Файн и Дерек нашли кое-что в библиотеке, – сказала Ева, протягивая Алексу исписанный её почерком лист бумаги. Алекс хмуро схватил его и быстро пробежал глазами.
– Что за чушь? – бормотал он. – Откуда вы это взяли?.. Сжечь... написать... Ересь!
– Файн в юности увлекался оккультизмом, Дерек кое-что понимает в магии друидов, – пояснила Ева. – Мы нашли несколько книг на эту тему... Думаю, стоит попробовать, они разбираются в этих делах лучше нас. По крайней мере, у нас просто нет другого выхода... Тебе ужин сюда принести?
– Да какой тут ужин? Мы скоро все умрём, – мрачно махнул рукой Алекс и повалился на диван. – Особенно если к этому приложит руку этот психованный Дерек. Знаешь, я его таким не писал. Никогда!...
Ева подошла ближе, присела на краешек дивана и погладила его по голове:
– Бедный мой, – сказала она с искренним сочувствием. – У нас ещё есть время, ты не волнуйся, мы сами найдём в библиотеке твои рукописи, ты только напиши про всех... хочешь, выполняй их просьбы, хочешь, нет, но напиши новые истории – чтобы им было, куда вернуться.
Алекс помолчал, глядя в стену, потом сказал:
– Оливок мне принеси... И сыр с булочкой... И джем апельсиновый... и кофе. На кухню к этим тварям я никогда не спущусь... Оливки без косточек!
Ева поцеловала его в щёку:
– Ты лучше всех... Чёрные оливки без косточек и целый термос кофе с кардамоном, а ты пока начинай писать...
Алекс обнял её одной рукой, притягивая к себе, и жалобно сказал:
– Что бы я без тебя делал?
– Писал бы точно такие же гениальные романы, разумеется, – Ева улыбнулась и утешительно похлопала его по спине. – Ужин будет готов через десять минут... Принесу тебе ужин, а потом буду сидеть в библиотеке с Файном, если что – приходи.
– Нет уж, лучше вы к нам, – сумрачно сказал Алекс, садясь на диване и глядя на кипу белых листов на столе. – Чтобы было, куда вернуться, говоришь?

Было далеко за полночь, в доме стояла тишина. Последний метеорит упал на оранжерею около девяти часов вечера, с тех пор багрово-красное ночное небо оставалось спокойным.
Ева сидела в библиотеке и при свете переносного фонаря листала третью папку архива в поисках рукописей Алекса. Библиотека была единственным местом, где не царил, стараниями Евы, идеальный порядок. Алексу было скучно иметь картотеку и книги в алфавитном порядке на полках, он предпочитал находить неожиданные книги в неожиданных местах. Сейчас этот каприз весьма затруднял поиски нужных рукописей, тем не менее Ева и Файн нашли уже две трети нужных бумаг. Дерек, который всюду ходил за Файном, в поисках не участвовал. Он безучастно гладил деревянные стеллажи, корешки старых книг и, кажется, тихонько разговаривал с ними о чём-то. «Сколько тут его погибших товарищей», – подумала Ева и покраснела.
Файн стоял на приставной лестнице и светил фонарём на верхнюю полку очередного стеллажа, проверяя, не завалялась ли там ещё одна папка архива.
Мистер Файн, дворецкий, был человек высокий и плотный с бульдожьей челюстью и хрящеватым крупным носом потомственного англичанина, одет он был по моде начала двадцатого века. В книгах Алекса Файн был расчётливым отравителем, тогда как на деле оказался совершеннейшим маньяком, теряющим разум при виде ножей или бритв. Файн стал своеобразным старостой персонажей-пришельцев, единственным, кого хоть как-то слушался Дерек и кто мог убедить мёртвую проститутку Фиби надеть на себя что-то менее вызывающее, чем мужской пиджак на голое тело.
Файн был безукоризненно вежлив и услужлив (как и полагается настоящему английскому дворецкому). Он хорошо помогал Еве по хозяйству. Однако, Ева прекрасно отдавала себе отчёт в том, что Файн, как и Дерек, в любую минуту может сорваться и прирезать её, если ему на глаза не вовремя попадётся кухонный нож. В библиотеке, по счастью, не было ничего, что могло бы ввести Файна в приступ безумия.
– Если бы ваш муж, леди Эва, немного подумал, то и сам бы увидел, как органично в плоть повествования входит лезвие, и как смешон и неуместен там яд, – негромко, с английским акцентом говорил Файн, продолжая бесконечную тему, волновавшую здесь каждое существо – тему исправления своей жизни в «неправильных» книгах Алекса. Отвечать Еве не требовалось, это был монолог. Она только сочувственно и механически кивала на слова Файна. Дерек, казалось, не слушал его.
– Боже правый, не хотел бы показаться неблагодарным невежей, но я ещё молчу о том, что он поразительно мало знает о быте английской аристократии...
– Но книги с вами расходятся большим тиражом, – заметила Ева, – Алексу даже пришлось делать серию.
– Отрадно слышать, – с холодной вежливостью ответил Файн и замолчал.
Ева помассировала ноющие виски.
– Скажите, мистер Файн, как всё-таки это может быть? Мой муж – ваш создатель, правильно? Это он вас придумал, как же может часть его выдумки оказаться «неверной»?
Дерек шумно фыркнул из своего угла, не поворачиваясь ни к Файну, ни к Еве. Файн помолчал. Он спустился с лестницы, аккуратно держа подмышкой ещё несколько папок архива.
– Видите ли, леди Эва, – заговорил он наконец, – невозможно придумать того, чего вовсе не существует. У всего в мире по обе стороны бытия есть своя схема, архетипы характеров, паттерны поведения. – Он бросил на Еву пытливый взгляд. Ева пыталась осмыслить сказанное:
– Объясню проще, – продолжил Файн. – Представьте себе механизм часов – там нет лишних деталей, одна шестерёнка цепляет другую, пружина раскручивает механизм, валик цепляет стрелки и заставляет бежать их по кругу. Ваш муж может не знать внутренней механики часов, но если он напишет про часы в своей книге, механика их никуда не денется. Так выходит и с нами: внешние проявления характера находятся в неразрывной связи с внутренними. Ваш же муж, по ему одному известным причинам, умудряется выбрасывать десятки рабочих деталей, заменяя их чужеродными, неподходящими. Или забывает соединить одну шестерню с другой, из-за чего весь механизм обречён работать вхолостую, как это вышло с бедным мистером Литтлом, который застрял в теле ребёнка.
Ева внимательно слушала его и не перебивала. Кажется, даже Дерек прекратил шептаться с полками и тоже прислушивался к речи Файна.
– Невозможно совсем игнорировать законы мира, о котором пишешь, особенно, не удосужившись создать новый мир, а беря взаймы тот, что уже создан, тот мир, в котором живёт сам писатель, как это и делает мистер Алекс. Поэтому, милая леди Эва, я не вижу причин удивляться тому, что мы недовольны его работой.
Ева недоверчиво покачала головой, но ничего не ответила на это.
– Каково это, быть там... в книге? – спросила она несколько минут спустя, не отрывая взгляда от страниц архива. Послышался резкий, как щелчок сломанной ветки, смешок Дерека.
– Это ничем не отличается от того, что я испытываю, пребывая здесь, – сообщил Файн, подумав. – Исключая то, что в книге всё же меньше элементов свободы воли и выбора... Помните, ваш муж вынуждал меня убивать ядом? А здесь… – Голос Файна возвысился, и Ева невольно посмотрела в его сторону. – Здесь я могу... впрочем, не будем об этом, – как будто опомнившись, закончил Файн. Дерек усмехнулся и подошёл ближе к ним.
– Оззи, Оззи, – проскрипел он, опираясь на стол, – зачем ты сдерживаешься? Я же предлагал тебе развлечься напоследок... А вдруг эта херня не сработает?
Ева изо всех сил старалась не смотреть на Дерека и особенно – ничего ему не говорить.
– Это лишено смысла, мой милый, – прохладно отозвался Файн, листая рукописи. – Я уже тысячу раз тебе это твердил. На кону минутное удовольствие против целой жизни. Нашей жизни, я имею в виду.
– Для... э-э... того, кто утверждает, что устал от убийств, и хочет вернуться в состояние неподвижного покоя дерева, вы очень кровожадны, Дерек, – не удержавшись, заметила ровным тоном Ева. Файн сухо рассмеялся.
– Тоска! Вы тоскливы, как и всё ваше племя! Папоротник и то веселее вас, – прошипел Дерек и снова отошёл от них. Ева никак не могла понять, зачем он здесь торчит. – Ты дождёшься, Оззи! Когда на нас грохнется метеорит, будет поздно.
– Кстати, странно, что до сих пор ни один не попал в дом, – вздохнула Ева, страстно желая сменить тему разговора.
– На самом деле, ничего странного в этом нет, – немедленно отозвался Файн. – Первопричина хаоса, как око бури, дольше всего остаётся в относительном покое и гибнет в самом конце... Я нашёл рукопись с Литтлом.
– Отлично. – Ева потёрла уставшие, как будто забитые песком глаза. – Осталось всего пятеро... Думаете, это сработает?
– Думаю, нам стоит попробовать.
Ева кивнула. Взгляд её упал на тоненькую тетрадку, выскользнувшую из очередной папки архива. Тетрадь была старательно подписана рукой её мужа, «учащегося выпускного класса». Первые наброски? Начало первого романа? Дневников Алекс никогда не вёл. Она открыла тетрадку. «Роман о любви», – коротко значилось на первой странице. Ева улыбнулась. «Сколько же тебе тогда было лет, кот? Шестнадцать? Семнадцать?». Прочитав первые строчки, она вдруг сдавленно всхлипнула и прикусила костяшку указательного пальца, с ужасом глядя на эти самые строчки. Файн мгновенно оказался рядом и молча пробежал глазами открытую страницу. Потом он всё так же без единого слова прошагал к столику у двери и налил в стакан воды из графина. Вернулся, подал стакан Еве. Дерек из своего угла таращился на них слабо фосфоресцирующими в темноте глазами.
– Думаете, он намеренно скрывал это, леди Эва? – осторожно спросил Файн, пристально глядя на неё. Ева пила воду, слегка клацая зубами о край стакана. Её трясло.
– Н-нет, – наконец сказала она. – Я... я уверена, что нет. Он просто забыл... он такой рассеянный. – Она всхлипнула и снова прикусила костяшку пальца.
– Тогда, если мне будет позволено дать совет, не стоит напоминать ему, – мягко сказал Файн, склоняясь над ней. – Всё будет хорошо, леди Эва, всё будет хорошо.
Дерек наконец тоже подошёл к столу, взял тетрадку и погрузился в чтение.

– Ты закончил? – шёпотом спросила Ева, входя в кабинет к Алексу рано утром. Алекс красными бессонными глазами посмотрел на Еву.
– Да, – мрачно ответил он. – Переписал их всех начисто. Некоторых засунул в одну историю. Не нравилось им жить в длиннющей серии, пусть ютятся в рассказиках на несколько сотен слов.
Он фыркнул. Ева неловко улыбнулась. Ей явно было нехорошо, но Алекс не хотел этого замечать, не хотел заострять на этом внимание. Он так устал. Он потом разберётся с проблемами жены.
– Мы нашли все рукописи, – сказала Ева. – И ещё вот, я принесла тебе кофе, держи.
Она протянула ему термос.
– Отлично, – буркнул Алекс. – Тот, что ты принесла вечером, я допил ещё три часа назад. Думал, умру... Слушай, ну а что толку жечь рукописи? Печатные-то экземпляры давно разошлись по миру. Гигантскими, между прочим, тиражами!
Ева странно вздрогнула и пожала плечами.
– Других вариантов нет, кот. Хуже не будет.
– Тоже верно, – вяло согласился Алекс.
– Они внизу... спустишься попрощаться с ними?
– Чёрта с два, – пробурчал Алекс, перебираясь на диван. – Разбуди меня часика в два. Надеюсь, к тому времени всё закончится... Или мы все умрём или всё станет как раньше. Меня устраивают оба варианта.
Он душераздирающе зевнул.
– Знаешь, – Ева замялась, – этот обряд... Если всё получится, исчезнут все персонажи, которые находятся здесь, даже против твоей или их воли...
– Вот и отлично, – перебил её Алекс, устраивая голову на подушке. – Моя воля их точно не задержит.
– Ладно. – Ева помолчала. – Хороших снов.
Она, наверное, хотела ещё что-то сказать, но Алекс уже отвернулся к спинке дивана и захрапел.

Ровно в два часа дня Алекса разбудил трезвон будильника. Алекс с ворчанием поднялся, протёр глаза и побрёл к полке в противоположном конце кабинета, куда Ева поставила дурацкую машинку.
«Не могла сама разбудить, знает же, что я эти звуки ненавижу», – ворчал Алекс себе под нос, почёсывая небритый подбородок. Он отключил будильник и прислушался. В доме стояла мёртвая тишина. На столе Алекс увидел термос со стикером «Кофе на неделю». Алекс почувствовал укол смутного беспокойства. Зачем Ева наварила ему целое ведро кофе? Ведь, похоже, всё закончилось. Алекс подошёл к окну, открыл его и выглянул в сад. Там было пусто. Объеденная белой лошадью жимолость сиротливо шуршала на ветру остатками листьев. Сад походил на вытоптанное до грунта в процессе долгих тренировок поле регбистов. Зато небо снова стало безмятежно-голубым, нормальным небом. Алекс выдохнул и закрыл окно.
Он спустился в гостиную – никого. В камине было серым-серо от бумажного пепла. «Ну да, разумеется, они же тут жгли мои рукописи, вандалы чёртовы», – сумрачно подумал Алекс. Его вчерашние записи ровной стопкой лежали на журнальном столике. Всё было тихо и неподвижно. К Алексу вдруг вернулось беспричинное беспокойство.
– Ева! – позвал он. – Ты почему меня сама не разбудила? Ты где? Как всё прошло?
Тишина.
Алекс побрёл на кухню. На холодильнике висел ещё один стикер: «Еда в холодильнике, кот, хватит на неделю. Разогревай в микроволновке на мощности 800 по две минуты». Алекс похолодел. Она что, сбежала от него? Почему?
Стикер на столе гласил: «Кот, письмо у тебя в кабинете, рядом с термосом, поищи хорошо».
Алекс почувствовал, как нервно и быстро заколотилось сердце. Он бросился в кабинет. После недели неумолкаемых шума и гама прежде долгожданная тишина давила на него. Он ворвался в кабинет и принялся лихорадочно рыться в письменном столе – на столе стоял только термос, и рядом с ним не было никаких бумаг. Выпотрошив стол, Алекс не нашёл ничего похожего на обещанное письмо и едва не взвыл от досады. Он оглянулся по сторонам и вдруг заметил белый конверт, который приткнулся к ножке дивана – видимо, его сдуло со стола сквозняком, когда Алекс открывал окно. Он разорвал конверт дрожащими пальцами и начал читать письмо. Почерк Евы был неровным, строчки скакали – она явно торопилась и волновалась, когда писала это. Скоро ему пришлось сесть. В письме было следующее:

«Извини, что не попрощалась с тобой, кот, но я боялась, иначе ты не согласишься спасать мир (ха-ха, мой муж – спаситель мира). Файн предположил, что ты всё помнишь, но у меня и в мыслях такого не было. Ты просто забыл, кто я. Пока мы разбирали архив, я случайно наткнулась на твой школьный рассказ о любви.
Оказывается, ты написал меня, когда тебе было шестнадцать, кот... Обряд не мог отправить нас, персонажей, назад выборочно. Меня немного беспокоит то, куда я попаду – новой истории для меня нет, но ещё больше я волнуюсь, как ты там будешь без меня. Еда в холодильнике, завтрак в микроволновке, кофе на столе в кабинете. Не забудь позвонить в понедельник редактору, если он уцелел во время метеоритного дождя. Утром пришёл полицейский, узнать, как мы тут, я отправила его назад с миром. В час позвонила редакция – все твои семинары на осень отменили, потому что университет разрушен до основания. Не забывай поливать цветы.
Целую. Люблю. Твоя Ева».
Алекс почувствовал себя обманутым, обкраденным. Эти твари, которых он создал, которых терпел у себя неделю, которым старательно писал новые рассказы, забрали его жену. Да они специально для этого и появились!
– К чёрту это спасение мира! – заорал он, в бешенстве комкая в кулаке письмо. – Пусть конец света наступает, только вернись, Ева! Верните мне жену, ублюдки! – рявкнул он, обращаясь непонятно к кому.
Никто не отозвался. Алекс долго сидел на диване, то пряча лицо в ладонях, то расправляя на коленке смятое письмо.
Ева всегда была рядом – каждый день, вот уже двадцать лет. Она была практически частью его самого – его правой рукой, половиной его ума и души. Говорят, что не бывает идеальных людей, но Ева была идеальна. «Потому что я написал её такой... и забыл», – с горечью подумал он. Алекс смутно припоминал, что, действительно, в школьные годы после того, как с ним не пошла на новогодний бал девчонка, которая ему нравилась, написал в порыве чувств рассказик, про самую идеальную, по его мнению, девушку на свете, которая любила только его. Это было так давно...
Алекс понятия не имел, как ему жить дальше, без Евы. Он подумал, было, о том, чтобы нажраться вдрызг и поехать гонять по горной дороге на своём новом «порше», испортив тормоза. Но тут он вспомнил слова Евы, которые она сказала вчера вечером – вечность назад: «Напиши, чтобы им было, куда вернуться». Впервые Алекс так долго думал не о себе, не о своём комфорте, не о своих успехах, неудачах и не о своих книгах.
«Ты уже большой мальчик, Ал. Старый сорокалетний мальчик», – сказал он себе. – «Тебе придётся быть взрослым ради Евы».
Алекс сел за стол, поднял с пола несколько чистых листов бумаги и карандаш. «Ничего, Ева, ничего... Тебе будет куда вернуться. Может быть, тебе там даже больше понравится, чем здесь. А я... я справлюсь, вот увидишь».
И он начал писать:
«Алекс в бешенстве хлопнул дверью кабинета, так что та, ударившись о косяк, отлетела обратно, снова открываясь. Ева, протиравшая пыль с комода, обернулась к нему и сочувственно спросила:
– Опять поссорился с издателем, кот?
– Знаешь, я просто... просто... Чёрт с ними! – Алекс с бессильной злобой врезал кулаком по столу так, что ушиб палец. – Чёрт. Лучше ты скажи, какие новости? Что сказал доктор?
Лицо Евы буквально просветлело. Невольно улыбаясь, положив руку на слегка округлившийся живот, она сказала:
– Кажется, у нас будет мальчик. Как хочешь его назвать?
– Как угодно, только не Дереком, – проворчал Алекс, всё ещё не уверенный, что завести ребёнка было правильным решением»...

- Вот, смотри! – Иэгрис протянул Тенре лист пергамента.

Тенре едва умел читать, так что смысл написанного от него ускользал. Однако он понимал, что почерк у автора очень хорош: все строки были идеально ровными, а буквы будто нанесены печатью – Тенре даже специально выискивал «А» по всему тексту, чтобы посмотреть, будут ли они различаться; но нет, рука не подвела мастера ни единожды.

Над текстом красовался рисунок – сиреневые цветки какого-то растения.

- Это чабрец, - Иэгрис протянул товарищу веточку с такими же цветками, - сравни.

Тенре посмотрел на растение, а потом снова на рисунок.

- Прям как настоящий!
- Вот! – Иэгрис забрал лист и вернул его в бронзовую обложку. – И вот это скоро сделает Сеоллу повсеместно известным. А пройдет еще лет десять, и о нём и за границами уже знать будут.
- М-да… - Тенре почесал бороду, - мастер он, ничего не скажешь.
- То-то и оно. Погано как-то выходит. Сбегаю от соперника в новую столицу и думаю: «Ну теперь-то мне раздолье!» А вот выкуси! – Иэгрис при этом стукнул ложкой о каменную печь. – Оказывается, пока я… так сказать, бдел над телом вождя, Сеолла тоже времени зря не терял.

Иэгрис снял котелок с печи, сдвинул крышку, зачерпнул поварёшкой бурлящую темною жидкость и налил её в чашку. Вся кухня тут же наполнилась кисло-сладким ароматом.

- Гадай.

Тенре подул на отвар, сделал маленький глоток и тут же принялся облизывать обожжённые губы.

- М-м… ну яблоки точно есть.
- Молодец, давай дальше.
- Хм-м… - Тенре отпил еще немного, - я не пойму: то ли смородина, то ли крыжовник.
- Так смородина или крыжовник?

Иэгрис присел за стол напротив Тенре и, прищурившись, стал смотреть на товарища.

- А… крыжовник!
- Угадал. Еще два.
- Так. Так. Сладенькое что-то. Но не малина. Нет. Ежевика?
- Верно! А последнее?
- Последнее… ну-у… слушай, ну а последнее не знаю. Я его вообще не чувствую, остальное перебивает.
- Перебивает? Прям совсем?
- Погоди… м-м... нет, четвертого вообще не ощущаю.
- Эх. Значит я напортачил. Надо было больше класть.
- Так а что это?
- А не скажу.
- Ну и не надо! – Тенре залпом допил оставшееся. – А знаешь, почему ты всё-таки лучше Сеоллы?
- Почему?
- Во-первых, потому что это ты бдел над вождём в его последние дни – а это всё ж таки что-то значит! А во-вторых, потому что это ты меня отваром угощаешь. А Сеолла не угощает.
- Ха! И ведь не поспоришь, - Иэгрис улыбнулся, делая вид, будто эти слова его ободрили. – Кстати, отвар очень бодрящий и укрепляет здоровье, даром что еще и вкусный. Хочешь, всё оставшееся тебе уступлю? Выйдет дешевле, чем на рынке. Семь медных, а?
- Э-эх, а давай!
- Сейчас, себе кружечку солью… вот так. Котелок только завтра вернуть не забудь, он мне ночью понадобится.

Лекарь и его сосед расстались в тот вечер довольными. У Иэгриса позади был тяжелый день, полный грязных ран, ушибленных суставов и простуженных глоток. Хуже всего было то, что этот день иногда затягивался на всю ночь и до самого утра – и тогда он проклинал свою жадность, из-за которой когда-то предложил всем приходить в любое время, чуть что случится. С другой стороны, тогда он еще не был особой, приближенной к вождёву двору, и действительно еще мог испытывать недостаток в деньгах. Это теперь он мог себе позволить покупать всё эту писанину своего соперника…

Сидя за столом, Иэгрис время от времени оборачивался и смотрел на обложку, сжимавшую кипу листов пергамента. Какого это – чувствовать себя будущим автором сборника, в который войдут все знания о травах, собранные их народом за сотни лет? У Иэгриса не было надежды на то, что его соперник умрет, не успев закончить свой труд: Сеолле было всего пятьдесят, и при этом он знал о сохранении здоровья и продлении жизни так много, как никто другой.
Обернувшись в очередной раз, Иэгрис понял, что уже не видит книгу – в комнате стало слишком темно. Лекарь отправился спать, мечтая только о том, чтобы посреди ночи его не разбудил стук очередного больного.




Отчасти его желание сбылось: хоть и вывел его из сна именно стук, но комната уже была залита светом, пробившимся сквозь тонкие занавески. Так ярко тут бывает только на самом рассвете. Но почему на улице так шумно? Иэгрис встал с кровати и чуть сдвинул занавеску: большими толпами жители предместий устремлялись куда-то в сторону леса, ведя с собой лошадей, коров и домашних птиц.

К тому времени, как Иэгрис оделся и вышел наружу, улицы уже опустели, и теперь на сотни шагов вокруг не было ни единой человеческой души. Но с северной стороны шел гул, и по нему было ясно, что там собрались, пожалуй, не только все жители предместий, но и вообще все жители Лгорифара. Иэгрис поспешил отправиться вслед за ними.

Невиданное столпотворение было у опушки леса: сотни, если не тысячи мужчин и женщин собрались в огромный круг, в центре которого находился огромных размеров червь. Тело его было толщиной со ствол столетнего дуба, коричневая морщинистая кожа покрыта толстой черной щетиной, а в утыканной сотнями зубов пасти могла бы поместиться целая лошадь. Какой червь был длины, сказать было нельзя: из норы торчала лишь часть его тела.

Сперва Иэгрис разинув рот разглядывал это чудище, высоко возвышавшееся над толпами людей, но быстро пришел в себя и принялся расспрашивать окружающих, выясняя, что к чему. Со слов людей выходило, что к ним с далекого юга явился Румталехо – хозяин подземелий. Червь назвался торговцем и предложил жителям Лгорифара разнообразные товары, а в качестве платы брал любых животных, которых немедленно пожирал.

Лекарь не верил ни своим глазам, ни своим ушам.

- Горожане! – звонко и благозвучно заголосил червь. – Кто желает приобрести для себя или в подарок золотой перстень с чистой печаткой? Нанесите на него родовой герб, сделайте оправу для камня – как вашей душе будет угодно!
- Отдашь за пять кур?! – выкрикнул кто-то из толпы.
- Отдам! Запросто отдам! – отвечал Румталехо.

«Невероятно! – думал Иэгрис. – Разве только этот перстень поддельный – не может же хозяин подземелий и впрямь так продешевить?»

- А за семь?! – предложил кто-то другой.
- И за семь отдам! – отвечал червь.
- А за девять?! – орал третий.
- И за девять!

Сошлись на десяти, предложенных одним из скотоводов. Он сразу же велел дочери бежать домой, обезглавить десять кур и принести их сюда вместе с головами. Дочь его, плохо умевшая считать, по ошибке умертвила двенадцать, но скотовод не сильно расстроился.

Из складок кожи Румталехо высунулась длинная жилистая рука о четырех локтях и с тремя пальцами, сжимавшими золотой перстень. Покупатель принял его из рук чудища и передал своему знакомому – судя по наряду, торговцу – который положил перстень на весы.

- Это настоящее золото! – удивленно воскликнул тот.

По-видимому, все остальные были удивлены не меньше, чем Иэгрис, – так можно было судить по начавшимся вокруг него перешептываниям.

А червь в это время приподнял своё тело над сваленными в кучу куриными тушами и головами и изрыгнул на них прозрачную вязкую жидкость, от которой перья, пух, кожа и плоть птиц немедленно начали плавиться и превращаться в густую серую кашу. Раскрыв пасть, хозяин подземелий принялся втягивать в себя эту жижу, попутно продолжая говорить – Иэгрис понял, что голос Румталехо исходил из продолговатых отверстий в голове чудовища, которые сужались и расширялись в такт его речи.

- Есть ли тот, кто желает получить гривну с шеи вождя дальних земель? Его наследник продал величайшую драгоценность своего отца, чтобы расплатиться с долгами, и теперь любой сможет стать хозяином этого произведения кузнечного искусства!
- А браслеты есть?! - крикнул толстяк, стоявший рядом с Иэгрисом.
- А кольца?!
- А пряжки?!
- Всё есть! – отвечал хозяин подземелий. – Подходите и просите, а все, чего нет с собой, я принесу завтра в это же место и в этот же час!

Многие кинулись к червю и, крича и перебивая друг друга, просили его добыть различных драгоценностей и украшений. Румталехо спрашивал их имена, называл свою цену и обещал завтра же доставить все товары. Когда просители схлынули, он осмотрел толпу и, приметив в ней богато одетого парня, обратился к нему:

- Уважаемый! Не желаешь ли приобрести серебряную заколку, какой закалывают волосы и бороды благородные воины юга?
- А на что она мне? – усмехнулся юноша. – Они ей пусть и закалывают себе волосы, а мне и так неплохо!
- Но ты же носишь красивые одежды, чтобы видно было, что ты из знатной семьи? Так почему бы не дополнить свой облик?
- А по мне разве так не видно, что я не из простых?
- Не из простых? На юге бы так не сказали. Там бы сказали, что ты, пожалуй, из гончаров. У них обученные гончарному ремеслу неплохо зарабатывают, и уж наверно могут позволить себе такие одежды.
- А какое мне дело, что они там говорят у себя на юге? Пусть говорят, что хотят, я их не услышу!
- Как же так? Получается, что ты благороден, только пока кругом твоё племя? Пока дома сидишь – все видят, что знатен. А выедешь за ворота – и вот уже и не понятно, кто ты: потомок ли храбрых воинов или гончаров сын. А случится тебе путешествовать – как дашь понять, кто ты есть?

Те, кого он обозвал «простыми», принялись потешаться над юношей, отчего тот покраснел.

- Ах так?! – выкрикнул он. – А с заколкой, значит, им всё будет понятно?
- Разумеется! Потому и предлагаю её тебе!
- Ха, а они глупы, раз такой безделушкой можно их в родовитости убедить! Так пусть подавятся, беру! Почем отдашь?
- Возьму взамен кинжал, тот, что ты прячешь в сапоге!

Юноша немало удивился. Иэгрис следил за тем, как родовитый простачок нагнулся и в самом деле вытащил из сапога тонкий кинжал, снаружи совершенно незаметный.

- А как ты узнал, что он у меня есть?
- У меня зоркие глаза!

Лекарь посмотрел на два черных круга над пастью червя, каждый из которых был размером с человеческую голову. Странно. Неужели у подземного хозяина хорошее зрение, в отличие от других подземных жителей? Или оно просто немного... особенное?

- Забирай, он твой! Наш кузнец таких безделушек дюжину за день выковать может!

Червь извлек из своего чрева серебряную заколку, украшенную самоцветами, передал её юноше, и спрятал внутри себя его кинжал. В этот раз, однако, его рука возникла не в том месте, где раньше: теперь она отросла как будто немного ближе к голове. Или это была другая рука?

- Горожане! Не желает ли кто-нибудь продать мне знание? Я хочу знать, где в этой земле можно найти такой же прекрасный город, как ваш, чтобы и там предложить свои товары!
- Нигде! – донеслось со всех сторон.
- Другого такого не найдешь!
- И не ищи!
- А второй по величине и богатству? – настаивал Румталехо.
- Вавеннорт!
- Уфтакору!
- Да какой там! Зеулог, и только он!
- Уфтакору! – повторил червь, развернувшись к тому, кто выкрикнул это название. – Я уже слышал об этом городе – причем только хорошее! Ты! – Румталехо подался телом в сторону женщины в длинной серой рубахе. – Расскажи мне об Уфтакору, а я взамен дам тебе нож с рукоятью из оленьего рога, что некогда принадлежал прославленному в своих краях охотнику!

Женщина вышла из толпы навстречу хозяину подземелий и принялась рассказывать о рыночных площадях, высоких домах, каменных стенах и башнях, плодородных землях и обширных садах, а также о людях, которые всем этим владеют. В ответ она получила тот самый нож – Иэгрис не мог издалека разглядеть, насколько он хорош, но и покупатель, и продавец, кажется, остались довольны.

Торговля продолжалась. В обмен на оружие Румталехо просил серебряных и медных монет, за украшения люди отдавали ему животных: коз, овец, лошадей и коров забивали прямо здесь же и волокли к червю, который тут же принимался их поглощать, при этом продолжая предлагать и покупать. В его чреве нашлось также несколько кружек, тарелок и кувшинов, которые он раздал тем, кто сообщил ему о других крупных городах и указал дорогу туда.

Только теперь Иэгрис обратил внимание на городских стражников, собравшихся неподалеку: они пристально следили за толпой и за хозяином подземелий, но в торговлю не вмешивались.

Народ всё прибывал. В толпе Иэгрис заметил Керида – здоровенного рыжебородого молодца, что происходил из старого воинского рода. Лекарь знал его еще до переезда в новую столицу – десять лет назад они оба жили в Уфтакору. Там Керид прославился тем, что устраивал драку в каждом кабаке, в который заходил, за что был неоднократно бит плетьми. Ходили слухи, что именно за его буйный нрав мать и сослала его в Лгорифар – она хотела жить подальше от дурной славы своего сына.

- Почтенный! – обратился Керид к червю, в то время как последний принялся поедать очередную коровью тушу. – А что ты желаешь получить за десяток перстней, дюжину браслетов и гривен, а также за длинный меч с рукоятью из кости?
- Увы, таких мечей я не имею. Но могу предложить полутороострую саблю с позолоченной рукоятью!
- А почем отдашь?
- Все вместе? Это будет совсем недешево! Можешь ли позволить себе потратить две дюжины свиней?
- С радостью отдам их, хозяин подземелий! – отвечал Керид.
- Тогда мы договоримся. Однако тебе придется подождать до завтра, так как сейчас я при себе уже почти ничего не имею. Приходи в это же место в то же время вместе с остальными – и я доставлю всё, что обещал!

Иэгрис не мог и мечтать о лучшем стечении обстоятельств. Только вчера он думал о Сеолле, как вдруг… хотя, справедливости ради, он признавал, что в последнее время думал о Сеолле каждый день. Уж наверно в один из них должно было что-то случиться. Но неужели это и впрямь оно – решение его проблемы? Ясно было одно – возможность упускать нельзя. Да и что он терял в случае неудачи, в конце концов?

Приблизившись к Румталехо вместе с несколькими другими покупателями, лекарь дождался своей очереди и заявил, что желает переговорить с торговцем шепотом, так, чтобы не слышали другие, ибо его предложение слишком ценно.

- Как интересно! – воскликнул Румталехо, с грохотом опустив своё тело на землю и повернувшись к Иэгрису боком, – так, что отверстия, через которые он говорил, оказались как раз на уровне головы лекаря.
- Ты говоришь, что прибыл с юга, – прошептал Иэгрис. – А случалось ли тебе общаться с южными травниками?
- Разумеется! С кем мне только ни доводилось встречаться – вот уж не знаю! – тихонько насвистывал червь ему в ответ. – И с травниками тоже. О, ты один из них! Я чувствую! От тебя пахнет соками сотен трав… да и грибами тоже. Ты хочешь купить растения из дальних краев? Или, быть может, знания?
- Второе. Я хочу узнать о зельях, которые можно приготовить из здешних растений, но такие, которые мало кто знает в наших краях. Мы знаем несколько десятков свойств, несколько сотен трав, грибов, телесных жидкостей животных – но этого ничтожно мал и...
- Я понял тебя. У меня есть нужные тебе знания, и я готов их продать. Я расскажу тебе всё, что знаю, за трех коров или пятнадцать свиней. Это немало, но ведь нет ничего ценнее знаний, верно? И в конце концов: скот умрет и народится заново, а знания останутся навсегда...
- Нет. Я хочу предложить тебе другую сделку. В паре сотен шагов отсюда стоит мой дом, а прямо под ним – обширный погреб с земляными стенами, - Иэгрис при этом указал рукой в нужном направлении. – Если тебе будет угрожать опасность, но ты не сможешь или не захочешь покинуть наши края, то я позволю тебе укрыться в моём доме. А взамен на право искать у меня убежища ты расскажешь мне о секретах южных травников.
- Ну и ну! – отвечал червь, немного подумав. – Не видь я, что ты порядочный человек, подумал бы, будто ты хочешь меня обдурить и получить товар за бесплатно!
- Я предлагаю тебе убежище на случай невзгод. Неужели по-твоему это ничто?
- Убежище-то оно убежище, да вот только оно у меня уже есть, и лучше моего, пожалуй, уже не придумаешь.
- Как знаешь. Я назвал свою цену. Найдешь меня, если передумаешь.
- Особо не надейся, лекарь. Не думаю, что меня это заинтересует.

Знакомые и незнакомые люди в толпе дергали Иэгриса за рукава и хлопали по плечам, просили рассказать, о чем таком они шептались с червём, что червь ему предложил и что лекарь ему ответил, но Иэгрис всем говорил, что дал клятву не сообщать ни слова из того разговора.

Вернувшись к своему дому, он встретил нескольких страждущих, которым требовалась его помощь – снова кашли, ознобы и горячка. А ведь ему еще нужно было идти сегодня за травами в лес, на болото и на берег реки, а потом и на рынок – и всё это нужно было сделать до темноты. Хорошо бы еще Тенре не забыл про котелок.




Утром следующего дня Иэгрис проснулся, вновь разбуженный шумом снаружи. Люди на улице громко что-то обсуждали, кричали, спорили, а их лошади ржали, колеса повозок скрипели, молотки стучали – грохот стоял невыносимый. Иэгрис был вынужден встать с постели, хотя и ощущал, что совсем не выспался.

Занавески он решил пока не трогать – в доме и так было настолько светло, что щипало в глазах. На кухонном столе стояли две корзины с грибами. Это означало, что прошлым вечером Иэгрис захотел прилечь ненадолго, прежде чем разобраться с ними. Что ж, значит новый день начнется с чистки грибов. А часть съедобных сразу же пойдет на завтрак.

Поскольку в печи еще оставались чуть красные угли, Иэгрис попытался поджечь о них щепочку, но мощный удар, сотрясший весь его дом, выбил деревяшку из рук лекаря. Иэгрис замер и оставался неподвижен до тех пор, пока стены не перестали скрипеть и потрескивать. В первое мгновение он даже подумал, что началось землетрясение, но события вчерашнего дня тут же всплыли в его памяти.

- Неужели сработало? – прошептал он вслух.

Засветив-таки лучину от уголька, Иэгрис спустился в погреб и тут же ощутил неуместный здесь запах гнилого мяса, смешавшийся с запахом растений.

- Ты с ними в сговоре? – прошипел Румталехо откуда-то из темноты.
- Нет, кого бы ты ни имел в виду. Добро пожаловать в моё убежище, - Иэгрис не пытался скрывать злорадства. – Что привело тебя сюда?
- Ты будто не знаешь! А если не знаешь, то догадываешься, а?

Голос у Румталехо был не тот, что вчера, - этот был куда менее приятен, его звучание напоминало пение надтреснутого горна. Зато теперь оно не было таким натужным.

Иэгрис приблизился к хозяину подземелий. Огромная голова, торчавшая из стены, обладала поистине ужасающей пастью – теперь, когда Иэгрис видел вблизи эти бесчисленные ряды серебристых зубов, его пробирала дрожь.

- Они напали на тебя? Решили, что из твоего распоротого брюха можно добыть больше золота?
- Они поплатились за это! Рыжебородый теперь останется без правой руки. А быть может загноится и вовсе сдохнет.
- Ты убил кого-то?
- Может быть. Но не больше четверых. А потом на меня набросились все, хотя и видели, кто напал первым!
- Естественно, ты же тут чужак. Или у вас поступают по-другому?
- Везде поступают по-другому! – рычал Румталехо. – Меня сто раз пытались убить, но никогда прежде толпа не бросалась на меня из-за того, что я защищался! Где это видано, чтобы жертву казнили вместо зачинщиков?!
- А почему бы не казнить? Им-то с этого что?
- А по-твоему это не глупо?
- Когда своему подонку больший почет, чем честному чужаку? Нет. Несправедливо – да, пожалуй. Но не глупо. Тебе еще повезло, что вождь наш в отъезде, не то он бы тебе объяснил, что тут было по-настоящему глупо.

Иэгрис нащупал в темноте светец и вставил в него щепку.

- Так что? Надеешься, что кто-то из них всё-таки еще хочет получить своё добро?
- А я – своё. Жаль, что я не такой смышленый, как ты, и не просчитал всего наперед. Или не сговорился с кучкой разбойников. Но давай так: предположим, что мне все равно, в сговоре ты там с кем-то или нет. Я обещал кое-что некоторым людям, а они обещали кое-что мне. Если устроишь нам обмен, то я тебе выдам всё, что ты тогда хотел. Но если сдашь меня, то я твой дом в два счета с землей сравняю.
- А это уже разговор! Только давай тогда меняться постепенно: я тебе чуть-чуть – ты мне чуть-чуть. Вот я тебе позволил в свой дом гостем войти – открой мне секрет какой-нибудь. Ну чтобы я для начала убедился, что ты хоть что-то знаешь, а то мало ли.
- Да запросто! Только ты ведь и сам наверняка много знаешь. Перечисли всё, что тебе известно, а я тебе расскажу то, чего ты не назовешь.

Иэгрис нахмурился.

- Румталехо, ты меня до сих пор за идиота держишь?
- Попробовать стоило.
- Больше не пробуй, иначе сделки не будет. Сейчас принесу книгу и зачитаю тебе первое попавшееся название, а ты мне скажешь о нём что-то, чего я не знаю.

Сверху послышался стук, а потом и крики: «Иэгрис! Иэгрис!»

- Пострадавшие мои пришли… но давай сперва договорим. Так, книга…
- Стой. Не теряй времени. Красная осока. Что о ней знаешь?
- Знаю, что она у нас водится.
- Хм, и только? Тогда слушай. Если подряд стоят две теплые поры, то у неё завязывается маленький плод-костянка. У мякоти этого плода вкус, как у семян кедровой сосны, но сильнее, и он перебивает любой другой вкус и запах, даже чесночный, не говоря об остальных.

Иэгрис присвистнул.

- И часто на юге кого-то так травят?
- Постоянно. Яд без этой костянки там готовит только последнее дурачье. Ну что?

Иэгрис выглядел озадаченным. С рождения прожив в здешних болотистых краях сорок лет, он ни разу не слышал о том, чтобы кто-то хоть как-то использовал красную осоку. Если так пойдет и дальше, то он сможет получить огромное преимущество.

- Ладно, не стану лгать – удивил. Видимо, сведущ ты в наших делах.
- И во многих других. Так что, поможешь с обменом?

«Иэгрис!» – продолжали надрываться и стучать наверху.

- Помогу. Рассказывай, с кем у тебя уговор. Сюда народ водить не буду, чтобы внимания не привлекать. Сам к ним пойду. И не проси тебе сюда скот гонять – сразу говорю, что не стану.
- Само собой. Никакого скота.

Из темноты высунулась рука, сжимавшая овальный бронзовый ларь.

- Это для бортника Номикада. Знаешь такого?
- Знаю, где бортники живут, так что найду его.
- Взамен возьмешь дуплянку.
- Пчел будешь под землей разводить?
- А это уже не твоё дело. Захочу – буду и пчел разводить.
- Мда-а… взять-то возьму, а как я её тащить буду… ну да ладно, справлюсь. Давай сюда эту штуку.

Иэгрис взял ларь и по привычке надавил большими пальцами на крышку, пытаясь её приоткрыть, но та не поддалась.

- И чтобы по поводу товара ко мне никаких вопросов, - сказал хозяин подземелий, - договорились?
- Как скажешь.
- А я тебе один задам. Если бы эти гниды не пришли меня убивать сегодня, чтобы ты сделал?
- Купил бы трех коров и привел их к тебе. Ты ведь прав: ценнее знаний ничего нет.

— Элла! — с кухни.
Она закладывает книгу атласной лентой, берёт на руки кота и спешит на кухню. Никого. Только чёрный ворон царапает когтями раму открытой форточки.
— Ты кто?
Птица наклоняет голову и улыбается агатовым бисерным глазом.
— Чего тебе?
— Кар-р-р!
Рыжий разбойник поводит ушами и прыгает на стол.
— Нельзя, Тошка!
Но незваная гостья-птица успевает упорхнуть с форточки. Кот лишь недовольно мяукает и бьёт лапой по стеклу. Ох, уж эти пернатые! Вечно дразнят и нарываются на неприятности, но улетают, хитрюги! Ничего, ещё допляшутся!
— Эх ты, Тошка. Вспугнул, — вздыхает Элла и обнимает друга. — Как думаешь, зачем ворон к нам пожаловал?
Кот недовольно мяукает.
— Я вот, шалун мой ненаглядный, думаю, мы упустили важное послание. Ну, ладно. Король-Ворон ещё пришлёт к нам гонца. Ты ведь его не ощиплешь?
Элла пристально смотрит Тошке в глаза. Разбойник протяжно мяукает. Он бы с радостью потрепал птичку.
— Обещаешь?
В глазах рыжего мелькает понимание, и Элла вместе с любимцем спокойно возвращается к «Трём мушкетёрам».
Её иногда посещает воспоминание о крылатом посланнике. Тот проносится меж строк и разрывает ряды букв, перемешивая их в несуразное зелье. Опускается на шляпу д’Артаньяна и кричит о смертельной опасности. Тогда Элле отчаянно хочется заглянуть в конец книги и убедиться, что с любимым героем не случится плохого.
Вечером возвращаются Демидовы. Милая бездетная пара, охотно приютившая бестолковую сироту. Они далеки от идеалов. Демидов курит, дымя паровозом на балконе, и часто скрючивается от кашля. А Демидова любит сетовать подругам на тяжёлую долю и на девочку-юродивую, что они взяли на иждивение. Элла никогда не обижается. Ей даже жаль приёмную тётку. Та лишена огромного счастья каждый день открывать новый мир и тонуть в его удивительности. Она ходит на скучную работу, переваривает офисные дрязги, выплёвывает сплетни подругам, по вечерам жарит котлеты и смотрит телешоу.
Впрочем, Демидова не всегда называет Эллу блаженной, а только если девочка забудется и расскажет об охоте на Моби Дика или сражении с гвардейцами кардинала Ришелье.
Сегодня Элла молчит о гонце Короля-Ворона, и опекунша достаёт с верхней полки три конфеты к чаю. Сами Демидовы никогда сладостей не едят, хотя Элла знает, что в святилище их припрятано два пакета. Однажды девочка залезла посмотреть, нет ли там волшебного колодца, из недр которого берутся шоколадки и конфеты, но нашла лишь кульки вкусностей.
Элле очень нравится у Демидовых, уж куда лучше, чем у Романовых, оставшихся в прошлом и на другом конце необъятной Москвы. По правде сказать, Элла немного кривит душой: Романовы её не обижали. Но у них вся жизнь подчинялась гнетущему расписанию: завтрак ровно в семь десять, всегда овсяная каша с комочками и вязкий кисель, домашнее задание под надзором и полчаса телевизора перед сном, даже если хочется почитать. Шаг влево, шаг вправо – укоризненные вздохи. Два шага – нудная лекция. Но всё справедливо. И если не раздражать взрослых, то в субботу плетущаяся, словно пьяная гусеница, бабушка-старушка вела девочку в зоопарк и протяжно охала всю дорогу. Элла даже сочинила небольшую песенку под её монотонное бормотанье.
Так, возвращаясь из зоопарка, Элла и встретила Тошку. Маленький грязно-рыжий исхудалый котёнок едва держался на тонюсеньких лапках. Бабка покрепче стиснула руку Эллы и с неожиданной прытью поволокла прочь. Бездомный заморыш жалобно пищал и обречённо брёл за девочкой, оступался, но упорно вставал. Наконец, Элла извернулась и подхватила бедолагу на руки.
— Родители будут недовольны, — только и сказала бабка.
Вечером квартира взорвалась страшным скандалом. Притащить блохастого зверька с помойки в чистую квартиру с недавним ремонтом и итальянской мебелью. Обдерёт обои, изгрызёт ножки кресел, загадит ковры!
Безропотного котёнка вышвырнули на улицу. Холодную дождливую ночь он провёл под неприветливым осенним небом.
Утром Эллу отвели в школу за руку, чего не случалось давно. Но после первого урока она сбежала. Котёнок нашёлся у подъезда под урной, куда забился в поисках сухого места. Он трясся от холода. Уши прижаты, шкурка черна как половая тряпка после уборки. Домой с ним нельзя, но и расставаться не хотелось до боли в груди.
Элла села в автобус и доехала до парка, где иногда гуляла летом с бабкой. Пассажиры жалостливо поглядывали на девочку, прятавшую под курткой комочек счастья.
В магазине Элла купила баночку сметаны и села на скамейку кормить котёнка. Тот неуверенно высунул мордочку из куртки, но тут же вжался обратно. Девочка чувствовала, как трепетно билось его сердце. Пушистый комочек потихоньку отогревался. Она поставила сметану на скамейку и пододвинула котёнка ближе к еде. В первое мгновение зверёк съёжился от холодного ветра, но Элла ободряюще погладила его по голове. Котёнок учуял сладкий запах сметаны и осторожно облизал краешек баночки. Распробовав, он жадно накинулся на еду.
— Красивый. Как его зовут? — раздался голос позади. Элла обернулась и увидела высокую женщину в драповом пальто, похожую на величественную скульптуру из чёрного мрамора. Волосы цвета вороного пера собраны в конский хвост, яркие стрелки у хитрых зелёных глаз, тонкие алые губы, чуть приоткрытые, словно что-то мешало их сомкнуть.
— Тошка, — ответила девочка, всё ещё любуясь незнакомкой, изучая волнообразный изгиб бровей, тонкий нос и скрещенные на животе кисти рук.
— Хорошее имя.
— Ага.
Элла тяжело вздохнула. Кто знает, может, это её последняя встреча с Тошкой? Он долижет сметану, вновь забьётся под куртку, но вечером? Что делать, когда неминуемо возвращение к Романовым?
— Почему ты не в школе?
Девочка прикусила губу.
― Вообще-то не стоит разговаривать с незнакомыми.
Женщина тепло улыбнулась.
― Конечно, не стоит. Но ведь я не зову тебя в тёмный переулок?
От дамы не веяло опасностью, тревога не витала в воздухе. Да и непохожа она была на тех, о ком говорят в криминальных новостях.
— Надо Тошку покормить, поэтому я и ушла из школы, ― Элла спрятала сытого котёнка под куртку.
— Что же, больше кормить некому?
— А у него никого, кроме меня, нет.
— И что же ты будешь делать вечером? Оставишь его одного?
— Не знаю…
Пока не пришла незнакомка, Элла молилась, чтобы вечер никогда не наступил. Оставить котёнка на улице – сердце разорвётся, глаза выплачешь. Но принести его домой, вновь переживать оглушительные пушечные выстрелы скандала, видеть, как кривится и расползается, подобно краске, лицо Романовой. Это выше сил.
— Я… Я убегу из дома! — глаза Эллы загорелись огнём. Конечно! Как отчаянные и храбрые герои книг бросить вызов обществу, расправить крылья и взлететь!
Но незнакомка сердито нахмурилась, и девочка сникла.
— Побег из дома – это не решение проблемы, а ребячество, безответственность. Но ты ведь взрослая девочка, правда?
Элла кивнула, ловя солнечную улыбку.
― Что ты будешь делать одна на улице? Замёрзнешь и оголодаешь. И коту никак не поможешь. Ты же не хочешь, чтобы Тошка страдал ещё больше?
— Не хочу, ― Элла опустила глаза. Слёзы подступали.
— Вот что. Пойдём ко мне.
— Не могу. Нельзя ходить к незнакомым людям в гости.
Женщина довольно щёлкнула пальцами.
— Ты права, я сглупила. Тогда давай я возьму котёнка и позабочусь о нём.
— Правда, позаботитесь?
— Честное мушкетёрское.
Элла нахмурилась.
— Я не читала о мушкетёрах. Говорят, девочкам моего возраста Александра Дюма ещё рано читать.
Женщина призадумалась.
― Сколько тебе лет?
― Одиннадцать скоро.
— Даю честное слово Василисы Премудрой. А «Мушкетёров» всё-таки прочти.
И обе звонко рассмеялись. Ветер подхватил пожухлые листья и закружил их в такт смеху. Элла отдала котёнка, уверенная в его судьбе. Девочка и незнакомка условились встречаться по воскресеньям, чтобы Элле больше не прогуливала школу. А дома девочка сказала, что записалась в кружок рисования. Романов презрительно фыркнул: «Глупости!» Сам-то он был экономистом по образованию и трудоголиком по складу души. Всё, что он ни делал, приносило выгоду и чаще всего – деньги. Поначалу Элле это даже нравилось: ведь её дважды в год возили на море. Но вскоре взрослые ей наскучили: они совершенно не думают о сказках.
Каждое воскресенье Элла и незнакомка, так и не назвавшая имени, гуляли по парку, ели ванильное мороженое в хрустящих стаканчиках, а иногда женщина водила Эллу в кино. Девочке нравилась темнота кинотеатра. Откинувшись на спинку кресла, она сочиняла свои истории, и пока персонажи на экране творили одно, в воображении Эллы всё развивалось иначе.
Женщина соловьём рассказывала о далёких странах, куда ездила по работе, о прыжке анаконды и тыквенном вареве аборигенов, о разрушенном замке, поросшем столетним мхом. Она пересказывала книги и придумывала небылицы об Иване-царевиче, будто он вовсе и не женился на лягушке, а сам случайно заколдовал невесту и отправился за тридевять земель искать противоядие, пока заклинание не стало необратимым. И говорила она о заморском принце, который ради власти пожертвовал невестой. Элла слушала, затаив дыхание. Успеет ли принцесса Констанция спастись от гончих тьмы? И вот когда бешеные псы уже настигали несчастную, незнакомка печально замолкала. Она поджимала губы и отводила взгляд. Элла нетерпеливо дёргала женщину за рукав.
— Ну, а дальше? Она спаслась?
— Это неважно, Элла. Когда подрастёшь - дорасскажу. А пока просто помни: израненные души всегда остаются в шрамах.
Элла грустнела. Но когда незнакомка рассказывала о смекалистом коте в сапогах, девочке вновь становилось тепло и уютно. И совсем не хотелось домой.
— Вот бы и мне быть такой же, как вы, — однажды сказала Элла на прощанье.
— Ты будешь лучше, — таинственно улыбнулась женщина.

После пробирающих до дрожи зимних вьюг работники социальной службы огорошили Эллу известием о новой приёмной семье. Романовы так и ничего и не объяснили. Но они не выглядели ни расстроенными, ни счастливыми. Молча скрывали тайну и топили чувства в равнодушных минах, собирая Эллины вещи.
— Что ж, это даже хорошо. Теперь ты сможешь жить вместе с Тошкой, а то он скучает по тебе, — весело пропела незнакомка, узнав новости.
— А вас я когда-нибудь увижу? — с надеждой спросила Элла.
— Я уезжаю, — помрачнела женщина. — Понимаешь, я живу в удивительном, волшебном мире. Если бы только знала, как он прекрасен! — её голос смягчился; словно расцвели незабудки. — Но мой мир в страшной опасности. Он умирает, и я ничего не могу сделать… И всё же я должна быть там.
Элла с грустью смотрела на женщину. Слёзы навернулись на глаза. Неужели больше не будет полуденных походов в кино и мороженого? Принцессы, убегающей от тьмы, и странствующего Ивана-царевича?
— Я пришлю ворона, Элла, когда тебе исполнится тринадцать. Я вернусь за тобой. Обязательно однажды вернусь и всё объясню. Обещаешь ждать?
— Да.
Сердце трепетно забилось. Волнующе. Неужели, наконец, всё будет как в сказке?
— Помни, Элла, у тебя чудесный дар, дар воображения. Береги его.
Женщина задумчиво убрала прядь со лба.
— Я слишком многое рассказала тебе, а ведь рано ещё. Ты забудешь, но вспомнишь позже.
Женщина, сложив губы трубочкой, подула на Эллу, как горный ветер, и девочка почувствовала: мысли разбегаются, мгновения испаряются из памяти, точно стремительно сгорающая свеча. Впрочем, после всегда остаётся расплавленный воск.
— Я пришлю за тобой ворона, Элла. Главное, не забудь: воображение – это самый ценный дар, какой только может быть дан человеку, — и ушла, не дав попрощаться.
Эллу привезли к Демидовым. Новый дом, школа, районная библиотека с молодой и весёлой работницей, которая с упоением пересказывала остросюжетные детективы. Первые недели Элла смутно помнила безымянную незнакомку и обещание о вороне, но вскоре стала забывать и перестала ждать, уступая новым впечатлениям и мурлыканью кота, греющегося на коленях.

Ночью Элла просыпается, точно от удара током. Сквозь сон всплывает давно забытый разговор о вороне. Два года назад.
— Значит, она вернулась за мной, Тошка. Её не похитил Кощей Бессмертный, не съела анаконда с Амазонки. Она вернётся и заберёт меня. Мы вместе уедем в Париж или в Лондон. И откроем своё сыскное агентство. Как Шерлок Холмс. Она будет Шерлоком, а я Ватсоном. Мы столько преступлений раскроем! Или, может, она увезёт меня в тот странный, волшебный мир, о котором говорила на прощанье. Будет здорово, если он на самом деле существует.
Утром Элла причёсывается аккуратнее, чем обычно. Надевает синее платье в белый горошек и новые колготки.
Сегодня они уедут на поезде далеко-далеко, на море разгребать завалы голубых ракушек, строить замки из песка и танцевать в волнах.
Воскресенье.
Демидовы умчались на строительный рынок за шпаклёвкой. Затевают ремонт. Пора бы привести в порядок Эллину комнату. Девочка же отказалась от поездки. Незнакомка может приехать в любую минуту.
Тошка лениво гоняет клубок фиолетовых ниток. Элла читает «Двадцать лет спустя», но то и дело отвлекается. Ей всё кажется, что на лестничной площадке кто-то есть, подходит к двери и нажимает кнопку звонка. Она вздрагивает. Прислушивается. Нет, показалось. Разочарованная, утыкается в буквы.
— Может, завтра.
И вечером, когда темно и зажигаются бусины звёзд, раздаётся звонок в дверь. Демидовы никогда не звонят, просто отпирают дверь. Значит, это она. Всё-таки пришла.
От волнения вот-вот выпрыгнет сердце из груди! Элла подбегает к двери и смотрит в глазок… вот только это вовсе не чудо-женщина в драповом пальто.

После такого заявления весь дворец пришёл в сильнейшее замешательство.
Отец-король, бросая короткие косые взгляды на единственного наследника, собрал великий совет. Совет заперся в тронном зале и долго шушукался. Потом из зала вышел самый младший советник, который вытянул короткую спичку, потупился и сказал принцу:
– Извините, ваше высочество, но вы должны быть отосланы из королевства, потому что для таких как вы существуют свои тусовки.
Так принцу собрали чемодан, посадили на автобус и отправили в местечко, где жила тусовка принцев-геев. Принц даже и опомнится не успел и «мама» сказать, как его уже высадили в сельской местности, в центре которой стоял огромный клуб со стеклянным потолком и зеркальными стенами. Там жили принцы-геи. Делать было нечего, и пошёл принц в клуб.
Там его встретили тепло, обнимашками и целовашками. Нарядили его в боа и шмотки в обтяжку в качестве обряда посвящения и потащили танцевать.
Жить с принцами-геями было весело — каждый день тусовки, дискотеки, охота, спортлото и футбол. Не жизнь, а малина. И принц окунулся в пучину этой жизни с головой.

Прошло три месяца. Мама-королева исправно слала принцу письма с лекциями о спиде и безопасном сексе и о том, что они с отцом усыновили лабрадора, который станет новым королём. Часто пыталась советоваться с принцем по поводу того, какую скатерть заказать в большой тронный зал. От этих писем принцу становилось почему-то очень невесело, и он уходил к другому принцу-гею, с которым особенно сдружился, они вместе слушали Мадонну и нюхали кокс, пока принц снова не становился весёлым и жизнерадостным.
И вот однажды друг принца пробежался пальчиками по его коленке и нежно сказал:
– Милый, мы с тобой уже долго дружим, а до сих пор ещё даже не целовались.
Принц поперхнулся "сексом на пляже" и вежливо ответил в том духе, что спасибо, мол, котик, но мне и так неплохо. Его друг отчего-то ужасно оскорбился и заявил, что если он его сейчас же не поцелует, то между ними всё кончено. Принц пожал плечами и ушёл к барной стойке.
Тут принцы-геи что-то заподозрили.
Утром, часов в четырнадцать, к принцу вошли официальные старейшины гей-общины и сказали:
– У нас для тебя плохие новости. Если ты не целуешься и не занимаешься сексом с другими мужчинами, ты не гей.
– Очень нужно, – пробормотал принц. – Не очень-то и хотелось.
– Вот и вали давай отсюда, натурал позорный, – сурово ответствовали старейшины. – Нельзя безнаказанно пить космополитен и отрываться под Мадонну, если ты не порешься в попку.
Принц от души послал их всех в область фаллопиевых труб, собрал вещи и уехал из клуба принцев-геев.
И стало ему грустно-грустно, он подумал, что теперь-то его непременно женят.

И вот когда он шёл очень грустный, пытаясь поймать очередную попутку в никуда, то споткнулся и упал в логово дракона. Дракон очень обрадовался, потому что крайне любил мясо, пропитанное лонг-дринками, но поскольку лонг-дринки преимущественно употребляли до стадии пропитывания только принцы-геи, а они принцесс спасать от дракона не рвались, то ел он такое мясо редко.
Но только дракон примерился захавать принца (который в принципе решил не сопротивляться и получать удовольствие), как ему в обе головы прилетело по туфле на каблуках. Дракон потерял сознание, а таинственный спаситель (в темноте логова принц не разглядел его) схватил принца за руку и потащил скорее на волю. На воле принц пришёл в себя и увидел, что его таинственный спаситель оказался очень миленькой принцессой.

Тем временем дракон в пещере тоже пришёл в себя, плюнул и решил отныне красть не принцесс, а принцев-геев, пропитанных коксом и лонг-дринками. И было ему счастье.

– Ну ладно, – мрачно сказал принц. – Шутки в сторону, ты меня прижала, окей, я согласен.
– На что ты согласен? – не менее мрачно спросила принцесса. – Даже не мечтай на мне жениться, в гробу я видела эти свадьбы. Меня папенька и маменька за это дракону и отдали, посиди, мол, без сети и светского общества в захолустье, посмотрим, как ты запоёшь.
– А чего ж ты от него сразу не сбежала? – изумился принц.
– Мампапе на зло, – сообщила принцесса. – Да и толку? Много разницы в том, где сидеть. Тем более, у дракона вай-фай нормальный. Был.
Короче, принц её уверил в том, что он никоим образом на её руку и сердце не покушается, несмотря на то, что принцесса самая обаятельная и привлекательная из всех, кого он видел. Но дело в том, что принц сам имел у графа Ануса в виду все свадьбы и женитьбы, потому что у него вообще охота, флейта и международный блог Слизеринский Принц 90210 на пять тысяч подписчиков.
Принцесса слушала его, слушала, а тут перебила и говорит, что знает этот блог, и она на него подписана и вообще просто «абажает» его фанфики по Гарри Поттеру, только она думала, что принц на самом деле девочка. А в блоге сама принцесса под ником Морган 3310 действует.
– А я наоборот думал, что ты мальчик, – признался принц. – Но вообще-то мне всё равно. Я и слешные фанфики пишу, потому что они популярны, а не потому что я гей.
И рассказал принцессе о своём печальном асексуальном опыте с принцами-геями.
– И что теперь думаешь делать? – спросила принцесса. Когда принц кончил рассказ, уже стемнело.
– А вот что, – сказал принц и потащил принцессу из леса в сторону своего королевства.

Прибыли они ко двору как раз в день всенародного праздника. Во дворце были гуляния, король и королева сидели на своих тронах, а между ними на месте принца сидел большой лабрадор в его короне.
Тут принц и принцесса вошли во дворец, а за ними все пять тысяч принцевых подписчиков с самодельными обрезами. Принц встал на стол и хорошо поставленным голосом объявил:
– Дорогие папа, мама и подданные. Я не гей, но жениться я не собираюсь, мне это не интересно, и человечество прекрасно обойдётся без моих генов, а королевство прекрасно перебьётся монархической демократией до поры до времени, чтобы не было всей этой фигни с королевским наследованием, а чтобы страной управлял избранник из числа народа. А если кто-то не согласен, мы с удовольствием устроим кровавый дворцовый переворот.
Пять тысяч подписчиков выразительно помолчали, и их обрезы тоже, а подданным и королю с королевой ничего не оставалось, как принять предложение принца.

Принцесса осталась жить с ним и ничуть не скучала, потому что вай-фай во дворце был ещё круче, чем у дракона.
Принц, избавленный от трона, с упоением предался флейте, охоте и блогу. И неплохо зарабатывал на первом и последнем.
Принцесса же в свою очередь кроме интернета занималась самодельными куклами и пошивом модных брюк всех размеров и тоже не бедствовала.
До самой старости они так и не встретили тех единственных и неповторимых людей, которые сделали бы их счастливыми, и поэтому они были счастливы просто так, сами по себе. И никогда не переживали по поводу того, в чём именно заключалось их счастье. Ведь что бы кто ни говорил, а счастливым быть не стыдно.

Жертвенный огонь вознесся на двадцать локтей в высоту, поглотив освежеванные оленьи туши. Из пламени вылетел рой сверкающих ярко-золотых искр и закружился над головами воинов. Те из них, кто видел призыв впервые, невольно вздрогнули и пригнулись; остальные же знали, что малых слуг бояться не следует.

Костер ослепительно вспыхнул, и из огня навстречу людям вышел Четвероногий Кёрст. Его конечности, похожие на длинные обугленные жерди, подожгли траву и опавшие листья, по которым он ступал. Кёрст приближался, и многие отворачивались от него или пытались укрыться щитами, будучи не в силах переносить исходивший от его тела жар.

Воины расступались, пропуская Кёрста вперёд.

- Есть лишь один, кто мог устроить для меня столь щедрый пир! – протрещал Кёрст, изрыгая красные искры из беззубого рта. – Где же ты, друг мой?
- Здравствуй, хозяин огня! – громко произнес Тгарават, по привычке подняв руку в знак приветствия, хотя безглазый Кёрст и не мог её видеть.
- И ты здравствуй, воевода! Вижу, ты собираешься не на охоту.
- Нет, не в этот раз. Я хочу просить тебя о помощи, Кёрст.
- Я слушаю тебя.
Воины Тгаравата сделали несколько шагов назад, видя, что трава под их ногами начала тлеть. Тгарават же, напротив, приблизился к своему собеседнику.
- Сегодня будет битва, Кёрст. Ты согласишься снова сразиться на моей стороне?
- О да! – проревел хозяин огня, и его слуги закружились в воздухе еще быстрее и засверкали еще ярче. – Да, Тгарават, я буду на твоей стороне! Мой рой явится, как только ты попросишь. Пусти огненную стрелу – и я сам приду тебе на помощь. Ты знаешь – я не подведу!
- Я благодарю тебя, Кёрст.
- Встретимся на поле битвы, воевода.

С этими словами Кёрст развернулся и прыгнул обратно в костер, мгновенно растворившись в пламени, а вслед за ним в огонь вернулись и его слуги.




Тгарават вспотел с головы до ног. Он вылил на себя не меньше десяти ведер ледяной воды, прежде чем его тело перестало пылать. Кожа на его руках заметно покраснела. Вероятно, таким же теперь было и лицо. К счастью, в этот раз хотя бы не загорелись волосы.

Фаулим подал своему воеводе полотенце.

- Говорить с хозяевами огня – всё равно, что целовать кузнечный горн, - сказал ему Тгарават, утерев лицо. – Но это того стоит.
- Ты говорил, что дело не в победе…
- Наша победа неизбежна. Вопрос в том, какой ценой мы её получим. И я надеюсь, Кёрст поможет нам сохранить их жизни.
- То есть, ты всё еще надеешься на сдачу крепости?
- Да. Я говорил, что деревянные стены их не защитят, но они мне не поверили. Возможно, Кёрст их убедит.
- Но Ригнвиг этого не испугается.
- Да. Она боится только себя, но её люди не таковы. А она может прислушаться к ним, – Тгарават вернул полотенце оруженосцу. – И еще. Мы должны поднять не мои знамена, а знамена отца.
- Я распоряжусь. Но разреши узнать, почему.
- Потому что они должны видеть, что здесь нет брата, который желает присвоить земли сестры, и нет сестры, которая бросает вызов каким-то несуществующим предателям. Нет никакой междоусобицы, нет никакой войны за трон в Волчьем Чертоге. Они должны видеть, что здесь есть только они, идущие против воли Великого Вождя.




После полудня, когда свинцовые облака скрыли солнце, армия Тгаравата выступила из Тасфару. Они шли через поля и редкие леса растянутым строем, не опасаясь нападения – посланные вперед разведчики докладывали, что путь свободен. Замыкавшие строй обозы везли огромные вязанки дров, смолу и сено, чтобы по приказу воеводы тотчас же возжечь огонь и призвать на помощь хозяина.

Ополченцы из числа горожан, участвовавшие в походе впервые, спрашивали своих более опытных товарищей: когда и как сыну Великого Вождя удалось завести дружбу с одним из хозяев огня? Но никто не мог им ответить. А тот, кто мог, не хотел этого делать.

Фаулим никогда не верил до конца истории Тгаравата. Со слов воеводы выходило, будто однажды во время охоты он погнался за подстреленным оленем, догнал его, но оторвался от товарищей и заблудился в лесу. Смеркалось, и ему пришлось развести костер, чтобы отпугнуть ночных хищников, а заодно зажарить добычу. Сидя на крохотном островке света посреди непроглядно темного леса, Тгарават ощущал одиночество и страх. Желая побороть их, он обратился к костру, предложив ему часть своей добычи, и тогда Кёрст, наблюдавший за ним сквозь стену пламени, явился и разделил с Тгараватом трапезу и беседу.

Было ли всё так на самом деле, или же воевода что-то скрыл? Увы, правду знали лишь двое. И потому Фаулим считал, что только эти двое и вправе рассказывать что-либо.




На вершине покрытого зеленью горного склона возвышалась твердыня, которую войска Ригнвиг заняли несколько дней тому назад. Узнав об этом, жители Тасфару хотели бросить свои дома и укрыться в лесах, но вовремя прибывший посланник их правителя велел им оставаться в деревне. Он передал им слова сына вождя: Тгарават был уверен, что Ригнвиг не покинет крепость, пока он не ответит на её требования. И его ответом стали двенадцать сотен воинов, вставших у её оплота, - столько откликнулось на его призыв в тот же день, что он объявил о походе.

Ворота открылись, и защитники твердыни, выйдя наружу, построились вдоль земляного вала. Их было всего восемь сотен – преданных Ригнвиг настолько, что они согласились пойти за ней даже против воли вождя. У многих тысяч её людей не хватило на это смелости. «Предательство» - это слово в последние дни она повторяла особенно часто, о чём бы ни шла речь.

Две армии встали друг напротив друга. Тгарават ждал, до последнего надеялся, что его сестра одумается, пошлет к нему гонца или, если ей позволит гордость, принесет предложение перемирия сама – но тщетно. Ригнвиг не стала дожидаться, пока Тгарават перейдет в наступление, и повела свою армию вперед. Войско Тгаравата выдвинулось навстречу.

Засияли костры. Питаемые налетевшим с гор ветром, они разгорались всё сильнее и сильнее, а затем с ослепительными вспышками их искры ожили и двумя сверкающими потоками устремились вверх по склону.

Первые залпы лучников Тгаравата уже накрыли наступающих воинов Ригнвиг. Вскоре ряды обеих армий дрогнули под градом копий застрельщиков, а мгновения спустя началась свалка. Тем временем искры упали в траву, и та запылала, распространяя густой белый дым. Две огненные полосы, поравнявшись со сражающимися, двинулись навстречу друг другу, готовясь сомкнуться и разъединить армию Ригнвиг.

Центр войска Тгаравата отступал, согласно плану. Все больше и больше воинов Ригнвиг бросалось вперед – якобы в брешь – ослабляя фланги, позволяя коннице Тгаравата продавливать их, продвигаться вперед всё дальше и захватывать противника в клещи. Огонь врезался во вражеский строй, разделив войско Ригнвиг напополам. Поначалу её бойцы самоотверженно бросались вперед сквозь огонь и, уже охваченные пламенем, рвались в бой, но стена становилась всё шире, и храбрость оставшихся по ту её сторону таяла. Расправившись с врагом на флангах, бойцы Тгаравата зажали остатки войска Ригнвиг с трех сторон – а четвертой стороной стал огонь. Наконец, страх возобладал: уже несколько десятков её воинов бросились в бегство и попытались прорваться сквозь огненную стену, но никому не удалось выйти из неё живым.

- Сдавайтесь! – прокричал Тгарават, приблизившись вместе со своими всадниками к сражающимся. – Сдавайтесь, и я сохраню вам жизнь!

Его призыву вняли немногие. Не больше полусотни из окруженных противников успели сложить оружие прежде, чем их настигли огонь и мечи.

К тому времени все, оставшиеся по другую сторону пламенной преграды, уже бежали: некоторые укрылись в твердыне, а многие, не видя иной возможности уйти с поля боя, бросались вниз с крутых склонов. Они надеялись спуститься по уступам и уйти на северные и восточные плато, но острые камни ломали их руки, ноги и спины – теперь почти все они, изувеченные, лежали в оврагах у подножия горы и кричали от боли.

Сбежать удалось лишь единицам; остановившись у обрывистого края, Тгарават долго смотрел на темные фигуры, которые неслись без оглядки все дальше и дальше, прочь от битвы, – он был уверен, что узнал бы сестру даже с такого расстояния, даже со спины, даже сквозь пелену дыма. Но среди них её не было. Да и не могло быть.




Когда Тгарават приблизился к огненной преграде, пламя стало ослабевать, а вскоре и вовсе исчезло, оставив после себя дымящееся, тлеющее черное пятно.

Со своим отрядом воевода остановился у ворот твердыни.

- Вы либо сложите оружие, либо свои головы! Выбирайте! – крикнул Тгарават.

Этого оказалось достаточно. Ворота отперли, и навстречу ему вышли два десятка еще совсем молодых мужчин и женщин. Всего их стало шестьдесят пять – столько воинов из восьми сотен Ригнвиг избежали гибели. Тгарават повелел вернуть им оружие и позволить уйти, если они того хотят, взяв с них, однако, слово, что впредь они не выступят против воли Великого Вождя. Все шестьдесят пять дали своё слово, и все шестьдесят пять остались с Тгараватом: они хотели узнать, удалось ли выжить их властительнице.

Вскоре Фаулим принёс дурную весть: среди тел сраженных они обнаружили сперва коня Ригнвиг, а потом и её саму. Тгарават до последнего не хотел в это верить. И он не верил до тех пор, пока не увидел её изуродованное ударом палицы лицо и пропитавшиеся грязью и кровью короткие каштановые волосы. Вне всяких сомнений, это была Ригнвиг. Тгарават хотел обратиться к её людям, но заметил, что взоры всех воинов оказались устремлены наверх.

На поле брани опустилась тень, как будто в одно мгновение день сменился ночью. Небо заполняли бесчисленные стаи падальщиков – тысячи птиц собирались в черные тучи и затмевали облака, а их преисполненные злобы крики заглушали все прочие звуки. Их темный водоворот предшествовал появлению их вожака – огромного, грозного и неутолимо голодного хозяина когтей. Он медленно спускался, приковывая к себе взгляды изумленных и напуганных воинов, описывая над твердыней один круг за другим, пока, наконец, не сел на деревянную стену, сжав её своими десятипалыми лапами с такой силой, что треснули доски. Его крылья были не меньше тридцати локтей в длину, и когда он взмахнул ими, стоявших неподалеку людей посшибало с ног.

- Я – Тгарават! - крикнул воевода, обращаясь к незваному гостю. – Назови себя!
- Тебе ни к чему знать моё имя! – взревело чудовище всеми четырьмя ртами. – Ты уйдешь отсюда немедленно и отдашь мне мою добычу! Ты не посмеешь спорить с хозяином когтей, если хочешь жить!
- Нет, - отвечал ему Тгарават, - уйдешь отсюда ты! Ты явился сюда без приглашения, просишь меня о чем-то, а сам даже не желаешь назвать своего имени! Убирайся отсюда со всей своей стаей, - Тгарават достал из колчана длинную стрелу с пучком пакли на наконечнике, – если хочешь жить!
- Я не прошу тебя! – взревел хозяин когтей, и из его ртов распространился такой смрад, что у воинов перехватило дыхание и заслезились глаза. – Я приказываю тебе!

Черные стаи снижались. Падальщики-слуги готовились наброситься и растерзать наглецов, дерзнувших перечить их повелителю. Но Тгарават решил, что в этом бою он не позволит умереть ни одному из своих людей. Из дыма появились несколько огненнокрылых мошек и ударились о наконечник стрелы.

- В моих землях приказываю только я! – ответил Тгарават, натягивая тетиву.

Прежде чем чудовище успело сдвинуться с места, его ослепила ярко-красная вспышка взорвавшейся стрелы. Кёрст набросился на хозяина когтей, обхватил его тело своими ногами и сдавил со всей силой, на которую был способен. Повелитель падальщиков взмыл в воздух и вцепился лапами в Кёрста, пытаясь разорвать его казавшиеся хрупкими конечности и туловище. Кёрст разогнул десять колен одной из своих ног, сделав её подобной огромному пылающему копью, вонзил её в грудь хозяина когтей и пробил того насквозь.

Небо и земля содрогнулись от оглушительного рёва. Падальщики-слуги, бросившиеся было на помощь своему господину, в страхе отвернулись от него, и их стаи рассеялись. Хозяин когтей, видя их предательство, в отчаянии утроил свои силы, освободился от хватки Кёрста и сбросил его с себя. Продолжая неистово реветь, он помчался прочь, сея под собой дождь из горящих перьев. Под радостные возгласы своих соратников лучники Тгаравата выпустили вслед хозяину когтей сотню стрел и тысячу проклятий.

Воины кричали, смеялись над «поджаренной курицей», поздравляли друг друга с победой, нахваливали то доблестного Тгаравата, то его верного товарища-Кёрста, то друг друга. Тгарават смотрел по сторонам, видел обагренные кровью счастливые лица людей и их оскаленные в улыбках зубы. Теперь победу праздновали оба воинства. И ничто не могло доставить Тгаравату большей радости.

Оседлав своего скакуна, воевода помчался в поле, где в тлеющей траве окруженный облаком густого дыма его ждал Кёрст.

- Дичь ушла! – воскликнул хозяин огня. – Но лишь на этот раз.
- Спасибо, Кёрст, - ответил Тгарават и поклонился хозяину огня, хотя и знал, что тот не видит его. – Сегодня ты спас жизни сотням людей. Я уверен, что все они воздадут тебе. Каждый из них еще не раз выйдет на охоту.
- Я это знаю. Но если ты захочешь устроить особую охоту - охоту в честь победы! - то повелитель загонных факелов с радостью присоединится. До встречи, Тгарават. Я чувствую, что костры у подножия горы еще горят. Пойду к ним.

Неспешно передвигая свои гигантские ноги, хозяин огня шел по почерневшей траве, и с каждым его шагом из-под обугленных стеблей вырывались маленькие стайки живых искр, которые, сверкая и потрескивая, устремлялись вслед за ним.




В наступившем мраке на поле расцветали новые огни – но эти уже не принадлежали Кёрсту: пришло время отдать тела умерших другому хозяину огня – Скрефарету, повелителю погребальных костров.

В тот день Скрефарет был по своему обыкновению разговорчив: касаясь тела очередного павшего воина, он обращался к его товарищам и спрашивал, как жил покойный, каким он был человеком, был ли любим родными и близкими или ненавидим, был ли одинок или всегда окружен верными друзьями.

- Этот? Славный парень был, - говорили про одного, - на охоте его не перестрелять, за столом не перепить. Жалко его.
- Ни с кем не говорил, всё в себе держал, - рассказывали о другом. – Бывает, спросишь его о чем-нибудь, а он в два слова от тебя отплюётся, и никак ты с ним не разболтаешься.
- Копье-то тем концом держала, а на большее ума не хватало, - говорили о третьей. – Учишь-учишь, а она всё лучше тебя знает – ну да и что толку? Так дурой и померла. Ничего из неё не вышло.

- Кто знает эту воительницу? – Скрефарет обратил свой взор на бездыханное тело Ригнвиг.
- Это моя сестра, - отвечал Тгарават.
- Расскажи мне о ней, - прошипел Скрефарет, вплетая языки своего пламени в волосы павшей.

Тгарават знал, что за ним пристально наблюдают осиротевшие воины Ригнвиг. Потому он решил начать свой рассказ с того, задумывал уже давно.

- Семнадцать лет назад мы с сестрой еще жили при дворе нашего отца. Ригнвиг тогда уже училась владеть настоящими мечом и луком, а мой меч еще был деревянным. Однажды мы с ней понарошку сражались, и я случайно обронил свой меч под колеса повозки; повозка была тяжелой, и меч раздробило натрое. Ригнвиг принялась кричать на возницу, а потом, увидев, что я плачу, стала меня успокаивать и сказала, что сама сделает мне такой же меч. Я не поверил ей: мне казалось, что сделать такую игрушку очень сложно, а сестра ведь даже никогда не пыталась вырезать что-то из дерева. Но Ригнвиг украла тренировочный меч, отрубила от него треть и стесала рукоять так, чтобы она ложилась в мою руку. Отец потом строго наказал нас обоих, но я всё равно был счастлив – счастлив, потому что чувствовал, что у меня есть, на кого положиться. И еще много лет после она поддерживала меня, помогала мне, не давала мне чувствовать себя одиноким – ей всё это удавалось, даже несмотря на её вздорный нрав. И я проклинаю себя за те мысли, которыми я проникся после.

Она была самым храбрым человеком из тех, что я знал. Гораздо храбрее меня. Наш отец уважал её за это, а также за её настойчивость, за её трудолюбие, за силу её характера. Но он боялся её вспыльчивости и резкости и потому не доверял ей. Было время, когда я радовался каждый раз, видя, как она проявляет свой гнев, срывается на крик, оскорбляет меня, мать, отца, своих учителей, своих воинов. Я надеялся, что это подорвет веру отца окончательно. Я надеялся, что это заставит его сделать меня единственным наследником.

Я был глуп и многого не понимал тогда. Со временем я начал ощущать жалость к ней: в пешем и конном бою она могла одолеть кого угодно, но была бессильна перед своей собственной яростью. Когда наша мать умерла при родах полтора года назад, Ригнвиг удалилась от семьи в свои владения. Я беспокоился за неё – мне сообщали, будто она пыталась покончить с собой. Не знаю, правда это или нет. Я пытался навестить её, но стража даже близко не подпускала меня к её чертогу – она никого не желала видеть.

Когда наш отец заболел, она единственная из всей семьи не приехала к нему. Когда он впал в беспамятство, его писарь показал мне завещание. Великий Вождь чувствовал свою слабость и заранее сообщил свою последнюю волю еще год тому назад. В завещании говорилось, что никто из трех детей не станет следующим Великим Вождем. Отец велел разделить землю на три неравных части, большая из которых досталась бы мне, меньшая – Ригнвиг, а самая маленькая – Хисакине. А до совершеннолетия Хисакины её землями поручалось управлять мне. Узнав о завещании, Ригнвиг сперва обвинила писаря и меня в том, что мы его подделали. Затем она заявила, что даже если завещание подлинное, то она не станет подчиняться воле выжившего из ума старика. Со своим войском она перешла границу моих владений, изгнала гарнизон из этой крепости и отправила ко мне гонца.
Тгарават снял с пояса кожаный кошелек и достал из него кусок веленя.

- Она велела мне отречься от своих земель и в случае смерти отца передать ей всю власть по праву старшинства. «В противном случае, - писала она, - я сожгу дотла все города и деревни тех предателей, что встанут на твою сторону». Она знала, что я не соглашусь.

Тгарават скомкал письмо и метнул его в огонь.

- Она решилась на самоубийство. Но она хотела совершить его моими руками. Увы, я не смог помешать её намерению сбыться. Я скорблю как по ней, так и по тем несчастным, которых она привела с собой на смерть. Но я не виню их в том, что они поддержали её – Ригнвиг была достойна того, чтобы за ней следовали. И я обещаю стать не менее достойным вождем для её людей. И я хочу, чтобы все знали: сколько бы ошибок моя сестра ни совершила в последние дни своей жизни, это не затмит всего добра, что она принесла мне, нашей семье и нашему народу.

Воины Ригнвиг окружили Тгаравата, встали на колени и сложили своё оружие к его ногам.

- Во всех наших землях нет человека честнее и мудрее тебя, - сказали они. – Мы пойдём за тобой!
- Не в этот раз. – отвечал Тгарават. – Завтра вы отправитесь домой и расскажете обо всем, что видели: о битве, о Ригнвиг и о хозяине когтей. И передайте всем мои слова: войны не было и не будет; а ваша земля не осиротеет без правителя до тех пор, пока жив Великий Вождь и пока жив я.

Снова заговорил Скрефарет:
- Спасибо за твою историю, Тгарават. Быть может, и ты хочешь спросить меня о чем-то?
- Да. Не было ли предано твоему огню тело моего отца?
- Нет. Последний раз я принимал вождя вашего племени больше двадцати лет назад. Скорее всего, твой отец еще жив.
- Кто напал на нас? Кто пытался забрать тела, предназначенные тебе?
- Кёрст рассказал мне о вашей битве. С его слов я узнал того, кто бросил тебе вызов. Это Хлактахаму, хозяин когтей, повелитель падальщиков. Мы много раз схватывались с ним, но мне так и не удалось уничтожить его. Не удалось и Кёрсту. Хлактахаму ранен, но он восстановит силы, вновь соберет свою стаю и вернется, чтобы мстить тебе, воевода. Так он поступал всегда. Я думаю, что и на сей раз он себе не изменит.

Отблагодарив Скрефарета и распрощавшись с ним, Тгарават уединился в одной из башен твердыни, где провел ночь в воспоминаниях о сестре и раздумьях о будущем её людей. Он не сомневался в том, что его слова будут переданы сперва семьям, друзьям и соседям побежденных, а потом и всему краю. Не сомневался он и в том, что его история будет принята за правду: к сожалению или к счастью, люди верили не только тому, чему были доказательства, но и всему благозвучному. Если его история покажется им достаточно красивой, они примут её. Если же нет, то Тгарават придумает другую. И так будет до тех пор, пока он сам не узнает всю правду.




Наутро из Лгорифара прибыл гонец. Он передал Тгаравату письмо от главного писаря Олшенказа, который просил воеводу как можно скорее вернуться. Олшенказ не уточнял причину, но Тгарават и так её знал. Преисполненный дурных предчувствий, он отправился домой, желая лишь одного: увидеть отца еще раз прежде, чем тот лишится жизни.

В Лгорифар воевода прибыл через три дня. Его встретил Олшенказ; дрожащим от волнения голосом писарь рассказал Тгаравату о том, что случилось в его отсутствие: Великий Вождь очнулся, но его рассудок оказался поврежден. Вождь не видит никого и ничего вокруг себя, постоянно бредит и не может сам есть, так как, по-видимому, не ощущает голода.

- Наш лекарь даёт вождю свои снадобья, чтобы тот спал… потому что, бодрствуя, он себя увечит, - говорил Олшенказ. – А когда он просыпается, нам со Скаателу приходится кормить его, как маленького ребенка.

Скаателу звали деда Тгаравата по материнской линии. Как оказалось, тот единственным из всей родни остался в чертоге, чтобы ухаживать за своим зятем. Ни разум, ни сила не покинули Скаателу за его восемьдесят лет. Он пережил свою супругу, затем всех своих детей, а теперь – как сообщил ему Тгарават – еще и внучку.

- Войди в его покои, Тгарават, - говорил Скаателу, сжимая запястье юноши своей костлявой рукой. - Лекарь сегодня не давал ему отвар, так что твой отец не спит. Послушай, что он говорит.

В спальне отца Тгарават обнаружил дряхлого старика, который был, казалось, старше самого Скаателу. Великий Вождь сидел на кровати с закрытыми глазами и что-то тихо бормотал. На нём не было надето ничего, кроме пеленок, а по всему телу были заметны синяки и ссадины. Тгарават приблизился к отцу; ему показалось, что тот на мгновение приоткрыл глаза, но тут же закрыл их снова.

- Отец! - прошептал Тгарават и коснулся его плеча.

Но вождь не заметил этого. Затаив дыхание, Тгарават начал прислушиваться к шепоту отца и следить за движениями его губ.

- Скоро… ора, - шептал вождь, - Лис придет… ешать нос… пять… и еще. Домах нет.

Вождь пропускал то буквы, то слоги, то целые слова, обращаясь к невидимому собеседнику. Через некоторое время он начал повторяться, и Тгарават на секунду задумался, пытаясь понять, что ему напоминают речи отца – он был уверен, что уже слышал это прежде.

- Зеле… ты тоже. Только тогда…

Внезапно вождь вскочил с кровати и быстро зашагал вперед, споткнулся о высокий подсвечник, упал, громко стукнувшись о пол коленями, но тут же поднялся и пошел дальше. При этом он начал бормотать громче, размахивал руками и, казалось, отчетливо видел перед собой того, с кем говорил.

Тгарават со страхом наблюдал за действиями отца, не понимая, что ему нужно сделать. Он хотел позвать Скаателу, но в этот момент вождь, упершись лбом в стену, громко вдохнул и закричал:

- Гоним!.. частокол! Частокол! Лис, как вчера… да! Да…

Тгарават заметил, что по ноге отца струится кровь. Тот же, видимо, не чувствовал боли. Тгарават схватил вождя за руки и с трудом дотащил до кровати – тот упирался и всё быстрее произносил какие-то слова, но теперь разобрать их было уже невозможно.

Послали за лекарем. Тот перевязал рану и попросил Тгаравата впредь не давать отцу вставать с постели – каждый раз это заканчивалось для вождя новыми ссадинами и ушибами. Вместе они с трудом влили в рот вождя снотворное, и вскоре тот уснул.
Но Тгарават теперь ощущал горечь втрое более сильную, чем любого отвара. Ему казалось, будто что-то острое стало ранить его изнутри, пытаясь сломать ребра и выбраться наружу. Он, наконец, понял, о чем говорил отец. Это была история, которую вождь десятки раз рассказывал своим детям и которую сотни раз рассказывали им другие. Это была история об основании Лгорифара.

Тридцать лет назад, когда Акаватал – тогда еще не вождь, но сын вождя – пришел сюда, на этих холмах стоял лишь десяток охотничьих хижин. Жители этой крохотной деревни просили помочь им в борьбе с хозяином когтей, повелевавшем стаями волкоподобных чудовищ. Как и прочие его сородичи, этот хозяин был жаден и считал своим всё, до чего мог дотянуться. С ним невозможно было заключить перемирие, невозможно было договориться – хозяин считал всех зверей своей добычей, и только своей. Добычей же он считал и людей.

Акаватал счел, что если не словом, то силой им удастся изгнать хозяина когтей из леса. Каждый день он со своим отрядом выходил на охоту в угодья, принадлежавшие хозяину, каждый день они оскверняли их, бросая выпотрошенную добычу, на все лады кляня хозяина и его слуг; они говорили, что сам повелитель волков будет подбирать за ними объедки – говорили так, чтобы он это услышал. Высокомерный и заносчивый по своей природе, хозяин когтей не мог оставить наглецов безнаказанными. Введенный в заблуждение малочисленностью отряда Акаватала, под покровом ночи он со своей стаей напал на деревню, но был застигнут врасплох подоспевшей на помощь сотней Вуаткарота. Хозяин когтей был побежден. Его гигантская шкура стала одеждой его убийц, а кости легли в основание будущего Волчьего Чертога.

Вуаткарот по прозвищу Лис был с отрочества дружен с будущим вождем. Отец рассказывал Тгаравату, что Лис был человеком необычайно талантливым: то был и сильный воин, и искусный охотник, и умелый кузнец. Благородные семейства были уверены, что рано или поздно Лис породнится с вождём, тем более что ходили слухи, будто на Лиса заглядывается двоюродная сестра Акаватала. А сам Акаватал верил в это даже больше других и, пожалуй, желал этого, как никто другой: он вот уже десять лет считал Лиса скорее братом, нежели другом. Но Вуаткарот погиб раньше, чем сбылись надежды будущего вождя: рваная рана от удара кабаньим бивнем загноилась и на третий день принесла его другу мучительную смерть.




Всю следующую ночь Тгарават провёл у постели отца. В этот раз снадобье не подействовало, и Великий вождь не спал; он, не переставая, снова и снова пересказывал события, которые когда-то происходили, людям, которых уже давно не было. Но Акаватал будто видел их всех вокруг себя: своего друга детства, своего отца, свою тетю, свою жену, скончавшуюся при родах, и свою дочь, о смерти которой еще не знал. Вождь называл их всех по именам, говорил с ними, ссорился и мирился. Он заново переживал дни своей славы, дни своей радости и горя, а его сын слушал его, уже не пытаясь сдерживать слезы.

Отец уснул лишь после рассвета, и тогда Тгарават, наконец, оставил его, покинул чертог и отправился бродить по улицам просыпающегося города. Несмотря на ранний час, на площадях местные и заезжие торговцы уже открывали лавки, а из ремесленных домов слышались голоса людей, стук молотков и жужжание пил.

Над Лгорифаром всё еще висел туман. Сквозь его пелену Тгарават не мог видеть ручей, но слышал журчание его воды, омывавшей каменный желоб. В это время горожане обычно вели сюда своих коней на водопой. Тгарават остановился в нерешительности: он не знал, стоит ли ему сейчас выходить навстречу людям. Однако тут ему пришло в голову, что вне его надела его могут знать в лицо лишь немногие. И действительно: когда он приблизился к собравшимся у ручья, они заметили его, но не обратили никакого внимания.

Да, теперь об этом уже и вспоминали-то не часто, но ведь не так давно народ знал в лицо едва ли не каждого члена семьи вождя. Акаватала, впрочем, бы узнали и сейчас, будь то в Лгорифаре, в южных или западных владениях Тгаравата или в землях, что принадлежали Ригнвиг. Но сам Великий Вождь сделал всё возможное, чтобы стать последним, кого знают все: за последние двадцать лет он утроил размеры их страны.

Но кем теперь будут его наследники? Не более чем именами на устах. «Слыхал? – будут говорить они. – А Хисакина-то скоро станет матерью!» А вдруг и наоборот? «Хисакина оскопилась и хочет вести дружину, как и её тётка тогда, помнишь?» - «Хисакина? Это та самая, что ли?» Та самая. Сказал – и сразу ясно, что за «та самая». А какая она есть, «та самая»? Кто будет это знать? Хорошо, если хотя бы все придворные.

Тгарават знал, что вестники прибыли в город раньше него. Жители Лгорифара уже несколько дней как знали о поражении и гибели дочери Великого Вождя. Но что они чувствуют? Кажется ли им, что их жизнь от этого изменится или уже изменилась? Тгарават хотел бы задать кому-то прямой вопрос, но знал, что не получит прямого ответа. Сам же он отвечал себе так: для этих людей Ригнвиг была «наместницей Великого Вождя в соседнем краю», и не более.

Но ему непозволительно быть столь же безразличным. Вскоре Тгарават отправится на восток, во владения, лишившиеся правительницы. Он объедет все её земли и ободрит её людей, убедит их никогда впредь не идти войной на своих братьев и сестер и непременно выяснит, что толкнуло Ригнвиг на измену. Однако прежде нужно было решить другую, куда более сложную задачу.

Тгарават еще какое-то время бесцельно бродил по улицам города, а затем, окончательно себя утомив, вернулся к Волчьему Чертогу. Скаателу ждал его у ворот.

- Я хотел, чтобы ты сам увидел и услышал его, - сказал старик, закрывая тяжелые створки за спиной Тгаравата. – О случившемся пока что знает только двор. Ты…
- Скаателу, - Тгарават обернулся к деду, - что будет, если я убью его?
- Он навсегда останется в памяти людей героем, основателем Лгорифара, объединителем земель, победителем четырех хозяев и другом трех, справедливым судьей, храбрым воином и искусным полководцем. Но не выжившим из ума стариком, который испражняется в кровати и не умеет держать в руках ложку. Ты сделаешь это ради него даже в большей степени, чем ради себя. Никто не сможет упрекнуть тебя, Тгарават: так ты станешь великим вождем всего на четырнадцать лет – до совершеннолетия твоей сестры, а своего отца ты оставишь героем на целую вечность.

Скаателу говорил так, словно задумал эту речь уже давным-давно и много раз повторял её про себя снова и снова, ожидая момента, когда можно будет произнести всё вслух. Тгарават понимал, что двигало его дедом в тот момент. Он, потерявший в прежних междоусобицах двух сыновей, надеялся, что теперь Тгарават сможет понять его, понять, зачем им нужен подлинно Великий Вождь.

Не ответив ему ни слова, Тгарават вошел в чертог.




- Круг! Круг. Круг.

Это слово Акаватал повторял вот уже в сотый раз. Тгарават сидел на кровати рядом с ним и слушал, надеясь понять что-то из безумных речей отца. Наконец, тот на мгновение умолк, а затем медленно произнес:

- Нет мора, Иждатев… он солгал…

Вождь закрыл глаза.

Кто такой Иждатев? Тгарават пытался вспомнить, слышал ли он это имя раньше.

- Гончара здесь, - продолжал тем временем Акаватал, - неты и серп… Олшенказ подождет. Скоро.

Тгарават невнимательно слушал последующие слова – его умом завладело это странное имя, не слышанное им прежде. Иждатев. Тгарават был уверен, что не знал никого с таким именем. Он как будто слышал его на рыночных площадях, в солдатском строю, но ни разу при дворе. Видимо, было у отца что-то, что он не хотел открыть даже своей семье.

Вождь зашевелился. Он открыл глаза, повертел головой из стороны в сторону и медленно поднял туловище.

- Ол… шен… ка-аз! – крикнул Акаватал, глядя при этом куда-то сквозь своего сына.

От неожиданности Тгарават вздрогнул и обернулся – но позади него никого не было. Ему становилось не по себе. Этот вскрик и это выражение лица сейчас пугали его в сто раз сильнее, чем любые чудовищные хозяева. Зубы Акаватала были оскалены, мышцы лица подергивались, а не моргающие глаза как будто пытались просверлить своим взглядом тело Тгаравата и увидеть что-то за ним, там, в дальнем темном углу комнаты.

Вождь вскочил с кровати и чуть ли не бегом бросился в сторону дверей, но Тгарават схватил его за руки и потащил назад. Отец упирался, пытался вырваться, и при этом боролся с необычайной силой, так что Тгаравату казалось, будто он пытается удержать не одного больного старика, а дюжину здоровых молодцов. С трудом уложив вождя обратно на кровать, Тгарават вытащил из ножен кинжал и положил его рядом с собой.

- Ворота… не лай… - сказал вождь и снова закрыл глаза.

Тело Акаватала дрожало, будто его бил озноб. Довольно долго он молчал, а потом перевернулся на бок и уткнулся головой в подушку, но, тем не менее, отчетливо произнес:

- Река донесет. Просто вниз. Они внизу, Ригнвиг. Там по полям скачут целые табуны. И они ничьи – бери, какого хочешь. И тебе возьмем. Хочешь?

Сказав это, вождь улыбнулся.

Тгаравату никогда прежде так сильно не хотелось вновь оказаться десятилетним мальчишкой. Теперь он, кажется, понимал стариков, которые скучали по прошлому – они-то, должно быть, пережили и худшее в своё время. Но есть вещи, которых нельзя избежать. Более того, он всегда знал, что их нельзя избежать. Так кем он будет, если сейчас скажет, что не готов к наступлению будущего?

Тгарават вглядывался в лицо отца. Землистого цвета кожа, испещренная глубокими морщинами, глаза, будто провалившиеся внутрь черепа, сухие растрескавшиеся губы. Как долго можно себя обманывать? Его отец мертв вот уже три поры. Уже три поры у их народа нет вождя: не важно, спит ли он в беспамятстве или, бодрствуя, бредит – его больше нет. А его гниющая оболочка, лишенная рассудка, теперь только напоминает человека, но уже не является им.

Тгарават никогда прежде не представлял себе, что он будет чувствовать, приставив клинок к груди родного отца. Теперь же он с ужасом осознавал, что его отец – мудрый, сильный телом и духом герой – уже давно существовал лишь в его воображении. К лежащему перед ним телу он не испытывал никаких родственных чувств.




Тгарават осторожно приоткрыл дверь в комнату Хисакины. Внутри никого – видимо, кормилица ушла за водой. Он подошел к колыбели сестры и откинул полог. Хисакина узнала его, улыбнулась, потянула к нему ручки и сказала что-то на своём языке. Увы, язык этот понимали только отец и кормилица, и потому Тгарават только улыбнулся ей в ответ.

Он осторожно вытащил сестру из колыбели и, держа её на руках, смотрел в её голубые глаза. Отец говорил, что в младенчестве и его глаза были голубыми, но с годами изменили свой цвет на болотно-зеленый. То же самое произошло с Тгараватом. Будет ли так и с Хисакиной? И что еще она унаследует от своих родителей?

Ригнвиг унаследовала от отца целеустремленность, храбрость, силу. Тгаравату достались терпение и рассудительность Великого Вождя. Быть может, все эти качества слились бы воедино в одном из тех девяти детей Акаватала, что умерли в младенчестве? Кто знает. Так или иначе, ни Тгарават, ни Ригнвиг не считали себя достойными наследниками отца. Видимо, так же считал и отец, коль скоро он решил не передавать свой титул кому-то одному, но разделил власть между всеми детьми. Но, быть может, Хисакина будет достойна великого звания? Время покажет.

Сверху послышался скрип половиц. Положив сестру в колыбель, Тгарават поспешил вернуться на второй этаж. Там, у раскрытых дверей в покои Акаватала, стоял Олшенказ. Он оставался неподвижен долго – Тгарават думал, что успел бы досчитать до ста. Поборов оцепенение, писарь едва слышно прошептал:

- Вождь…
- Я здесь, Олшенказ, - немедленно отозвался Тгарават. – Я слушаю тебя.

Мысль не додумалась, потому что земля и небо внезапно поменялись местами и Алексей Иваныч, нелепо взмахнув руками, обнаружил, что висит вниз головой, удерживаемый верёвочной петлёй за лодыжку. Алексей Иваныч успел ещё заметить довольного светловолосого сопляка лет десяти в косоворотке. Сопляк держал в руке верёвку и сидел верхом на тощем волке. Алексей Иваныч, прокляв тот день, когда решил пойти в турпоход, потерял сознание.

В себя Алексей Иваныч пришёл от мягкой тряски и негромкого разговора. Открыв один глаз, он обнаружил, что надёжно привязан уже за обе ноги к, о ужас, той самой ступе с Ягой. Ступа медленно летела вперёд, в чащу, совсем низко над землёй. Кроме того, Алексея Иваныча, судя по ощущениям, кто-то крепко держал за рюкзак, не давая голове волочиться по лесным кочкам. Алексей Иваныч закрыл глаза и попытался вторично упасть в обморок. Его попыткам мешал разговор между Бабой-Ягой и, очевидно, тем самым сопляком в косоворотке.
– Ууууу, шерсть на лесу, грибы в носу, – скрипела Яга, гэкая по-одесски, – Вань, аль он царевич, шо такой жырнай, ступа усё сопло стёрла яво переть.
– Не, бабуль, судя по паспорту, он гражданин эрэф, – сообщил детский голос и добавил, – москвич.
Алексей Иваныч похолодел и лапнул карман на жилетке, в котором хранились документы. Карман был пуст. Алексей Иваныч утроил усилия по впадению в обморок, так что мог бы уже впасть и в кому силой воли.
Бабка звучно харкнула.
– Масквич! В лоб кирпич! Когда масквич работать умел, я в девках бегала, цвяты нюхала.
– Ничего, бабуля, – бодро ответствовал голосок, – будет плохо работать, мы его съедим.
На этих словах попытки Алексея Иваныча увенчались успехом.

Когда он пришёл в себя во второй раз, то некоторое время лежал без движения, прикидываясь мёртвым, и прислушивался. Звуки кругом ничего не сказали Алексею Иванычу, так что пришлось ему приоткрыть глаза. Замутнённому пережитым ужасом взору его открылась просторная поляна. В центре поляны стояла большая изба на странных, гнутых сваях. У крыльца избы, спиной к поляне, возилась согбенная бабка с клюкой, а по поляне был рассеян десяток потрёпанных личностей разного возраста, в каждой из которых угадывался бывший турист или туристка. И все эти мрачные, грязные, замученные люди занимались чем-то загадочным со странными подвижными коробками из-под обуви. Алексей Иваныч открыл глаза шире и даже привстал. Рядом с ним заросший щетиной мужик меланхолично пихал в коробку живых червей. Коробка оказалась не совсем коробкой — это был небольшой деревянный ящик на тощих цыплячьих ногах, покрытый соломенной крышей. В ящике были прорезаны дверь и окна. В дверь-то червей и пихали. Однако, судя по всему, в ящике кто-то сидел — черви летели обратно в мужика. Алексей Иваныч огляделся. У каждого человека было по одному-два подобных ящика. Разница была в том, что у некоторых ящиков было по четыре цыплячьих ноги, а не по две, у некоторых имелся крокодилий хвост, а некоторые ящики сидели гроздью по три, как будто росли из одного корня в виде курьих лап. Алексей Иваныч начал остервенело тереть глаза.

Сопляк в косоворотке восседал на бочке, обложившись толстыми книгами. Рядом с бочкой сидел тощий облезлый волчара.
– Бабусь! – закричал пацан, – Я нашёл, откуда избушата! Это межвидовое скрещивание, ибр... ирб... имбридинг!
– Вумбилдинг, – отозвалась Яга, – ты паспорты не потерял ихние?
Люди на лужайке напряглись.
– Не, – сопляк значительно похлопал себя по боку, где, видимо, у него хранились все паспорта. И Алексей Иваныч тёр глаза и никак не мог поверить в то, что всё происходит наяву. Слева от него изнурённая девчонка старалась приладить на крышу одного из «избушат» клок соломы, пока её второй — трёхящичный – подопечный пинал собрата куриными лапами с острыми когтями.
– Помнишь, Горыныч-то прилетал, ну вот, – продолжал Ванька. – Сделал нашей Нюрке... имбридинг.
– Мимбриндинг, – ворчала Баба-Яга, – нахватался словей, хоть режь, хоть шей. Я тебе так скажу: ежели я ещё этого гада тут увижу, я яво ушибу насмерть!
Она ловко пнула избу, и, к ужасу Алексея Иваныча, та распрямила согнутые сваи, которые оказались огромными куриными лапами, и с шумом почесала ушибленное место. Волк и Ванька-сопляк тем временем шустро ринулись под избу и выскочили раньше, чем та уселась на место — в руках у Ваньки и в пасти у волка было десятка два крупных зеленоватых яиц.
– Имбридинг, – продолжала ворчать Яга, – греховодство одно, вот што, никакой приличный зверь полукровок не признаёт, наплодили тут, ядрёна-матрёна.
Волк и мальчик скучающе смотрели на бабку, которая придирчиво перебирала яйца.
– Баааа, а кто мой папа? – протянул Ванька. Волк странно хыкнул.
– Нет у тебя папки, – завопила Яга, – я у тебя и мамка, и папка, ты сам у меня в капусте народился, бабке пригодился.
Пацан открыл было рот, чтобы что-то возразить, но его прервал гул самолётных турбин. Алексей Иваныч с надеждой посмотрел в небо: спасатели?
Раздался дикий боевой визг, а следом за ним в небо взвилась Баба-Яга в ступе:
– Ырооооод! – орала она. – Горыныч, цуцкин сыыыыын! Я те покажу избы портиииииить!
– Слева заходи, слева!... Справа, справа, он на левую башку кривой, – подсказывал с земли Ванька. Они с волком, задрав головы, с интересом наблюдали за сражением, помахивая страшно похожими пушистыми волчьими хвостами. Алексей Иваныч решил, что паспорт ему ни к чему, тихо поднялся, пользуясь тем, что лежал далеко в стороне от остальных пленных, скинул с себя рюкзак и дал дёру.

под самое брюхо туч.
Уходящее солнце кропило меня
золотистой пылью.
Там последний закатный луч
нежное имя на сердце моем выжег...
Видела, как падает вниз,
и,
за секунду до Рая,
на лету расправляет
лишь в паденьи пригодные крылья
отчаянный маленький стрижик.
Рассекает сгустившийся воздух,
как черный стремительный нож.

И казалось, Боже, ведь не вернешь
ни себе, ни другим,
ни единейшего момента
прожитой жизни.

Но как хочется верить,
что мгновенье вернется
для того, кто им дорожит.

Алая лента
в моих волосах
на закатном ветру
дрожит.

Глава 1

Директор Сергей Семёнович Рубилёв собирался нанять ночного сторожа. Штат нового завода был почти укомплектован, и только на эту должность почему-то долгое время не было претендентов. Наконец, появился Лев Александрович. Он был уже стар, но оружие в руках держать умел – да и какие были альтернативы? Все же хоть какой-то сторож в опасном районе лучше, чем никакого.

Лев Александрович поначалу показал себя человеком тихим, необщительным и даже нелюдимым. Тем сильнее было удивление Рубилёва, когда он узнал о конфликте с участием сторожа.

Однажды ночью Лев Александрович покинул свою сторожку, но вместо того, чтобы пойти патрулировать территорию, пришел в цех и начал наблюдать за рабочими. Сначала он просто стоял и смотрел, но в какой-то момент ему показалось, будто один из рабочих положил что-то в карман. Тогда Лев Александрович, угрожая рабочему пистолетом, заставил того сперва вывернуть карманы, а потом раздеться догола. Не обнаружив в его одежде ничего, кроме нескольких конфетных фантиков, сторож отругал беднягу грязными словами и покинул цех.

Все пребывали в недоумении. Что вдруг нашло на старика? Зачем Лев Александрович вообще приходил в цех? Зачем он наблюдал за рабочими, когда в его обязанности входит только охрана наружной территории? И почему он заставлял человека унижаться перед всеми только для того, чтобы выяснить, крал тот что-то или нет? А на что металлодетекторы у каждой двери? А на что, в конце концов, проверяющие, которые у этих детекторов дежурят? Одним словом, вся эта история была сплошной загадкой. Сам сторож ничего толком объяснить не смог. Рабочему были принесены извинения от лица компании, а Льву Александровичу был сделан выговор с занесением.

Два дня спустя произошло новое ЧП: Лев Александрович разогнал рабочих, собравшихся во дворе покурить, мотивируя это тем, что «массовые собрания могут представлять опасность для безопасности предприятия». Он бегал от одной толпы к другой, размахивал руками, кричал на них, приказывал немедленно пересобраться в группы не более чем по три человека, а закончил тем, что начал палить в воздух из пистолета и угрожать расправой всем, кто ослушается его.

Лев Александрович получил очередной выговор и предложение взять отгул на пару дней, сбить температуру и вернуться к своим обязанностям. Однако сторож отвечал, что он здоров как бык, бодр как коза и как никогда серьезно настроен нести свою службу. Рубилёв намекнул ему, что всю решимость следует направить на ошивающееся по району хулиганье, а не на собственных рабочих. Лев Александрович заверил директора, что беспокоиться не о чем: хулиганьё, мол, боится его так, что не подойдет и на километр.

Через неделю сторож снова пришел в цех. Сначала он ничего не делал, просто ходил туда-сюда и смотрел. Рабочие уже поглядывали на него с опаской, но стеснялись попросить уйти человека с пистолетом. Тут один из токарей начал рассказывать своему напарнику про два сломанных писсуара в уборной, которые уже месяц никак не заменят. Лев Александрович услышал это и ни с того ни с сего набросился на них, крича «Да как он смеет говорить такое вслух, да еще на людях! Вместо того чтобы причитать, сам бы взял да починил, а то ходить и бздеть-то все умеют, а дело делать никто не хочет!»

Сторож снова был вызван на ковёр. С совершенно невозмутимым видом он начал рассказывать директору, что помогал ему делать его работу, «заботился о внутрикорпоративном имидже компании и пытался выстроить подобающую модель производственных коммуникаций». Рубилёв был в полной растерянности. Он сделал Льву Александровичу очередной выговор и пообещал, что этот будет последним.

Всю следующую ночь Лев Александрович ходил от одного корпуса к другому и заглядывал в окна. Его придавленная к стеклу физиономия пугала рабочих, однако они – от греха подальше – предпочитали делать вид, что не замечают его. Наутро сторож составил два списка – в одном поименно были перечислены все левши, в другом - правши. Со своими списками он ходил из цеха в цех, заставлял останавливать работу и строил всех в шеренги. Когда сотрудники, недоумевая, интересовались, зачем всё это нужно, Лев Александрович либо отвечал: «Для пущего порядку!», либо просто тыкал в них пистолетом, чтобы не болтали, пока их не спрашивают.

Украденной из подсобки красной краской он чертил на полу каждого цеха линию. Лев Александрович объяснял, что все станки, находящиеся за линией (таковых было меньшинство) могли быть использованы левшами, в то время как за другие станки левшам становиться строжайше воспрещалось.
Между двойными дверями на выходе из цеха сторож так же проводил черту и говорил, что левшам следует выходить только через левую дверь, в то время как правшам можно пользоваться обеими, хотя предпочтительнее держаться своей стороны.

Через два часа Лев Александрович был уволен. Рубилёв кричал, топал ногами, делал выговоры с занесением – чуть было не дошло до рукоприкладства. Сторож при этом то ли не понимал, за что его ругают, то ли очень искусно притворялся. Бледный и вспотевший, он выскочил из кабинета директора и убежал в неизвестном направлении. По слухам, бывший сторож так перепугался, что на всякий случай даже эмигрировал из страны.


Глава 2

Как ни удивительно, но новый кандидат на вакансию ночного сторожа нашелся быстро. Василий Геннадьевич был в своей профессии человеком новым – с малым опытом работы, но и с незапятнанной репутацией. Выслушав рассказ о своём предшественнике, он заверил начальство в том, что «при нём всё будет по-другому».

Не соврал.

Двадцать дней новый ночной сторож исправно нес службу, так что о нём уже почти и забыли. Но те, кто видел его, говорили, будто он ни на секунду не расставался с блокнотом, в который постоянно что-то записывал. Сидит в своей сторожке – и пишет. В столовой обедает – и пишет. Патрулирует территорию – одним глазом на дорогу смотрит, а другим – в блокнот, и всё пишет, пишет, пишет.

На двадцать первый день Василий Геннадьевич пришел к Рубилёву с сотней исписанных листов бумаги. Бросив их ему на стол, сторож заявил, что разработал корпоративную идеологию для компании.

- Я, значить, у людей-то поспрашивал, на сайте посмотрел, и вижу, что нет у нас идеологии. А идеология-то должна быть, как же ж без неё?

Увы, сторож был малограмотен, да к тому же обладал отвратительным, корявым почерком, и потому директор, как ни пытался вникнуть в суть сочинения, но так ничего и не понял и не оценил. Да еще и отругал. Что ж, думал Василий Геннадьевич, не беда! Раз уж с написанием идеологии он худо-бедно, да справился, то и внедрить её сможет сам.

Следующей же ночью, когда новая смена уже вошла в цех и собиралась взяться за работу, Василий Геннадьевич, вооружившись рупором, велел всем построиться в шеренгу и исполнить новый гимн их компании, им самим написанный. Он раздал рабочим листки с отпечатанным текстом, на полную громкость включил музыку на своём мобильном телефоне и с наслаждением слушал, как перепуганные мужчины и женщины хором мямлят его четверостишия.

Василий Геннадьевич приказал всем начинать и заканчивать рабочий день не иначе как с исполнения гимна. В столовую теперь также полагалось ходить только с песней и только строем. Гимн следовало петь, и идя в уборную. Но, как всем известно, если гимн исполняет один-единственный сотрудник, то звучание становится не столь величественным, и потому отныне всем предписывалось посещать уборную только группами не менее чем из четырех человек.

Также Василий Геннадьевич планировал украсить завод изнутри и снаружи плакатами «для пропаганды дисциплины, здорового образа жизни и любви к родному предприятию». Среди них были: «Меньше залеживающегося на складах сырья – больше конечного продукта!», «Вымыл руки – делай дело. Сделал дело – вымой руки!», «Цени труд уборщика! Нагадил – убери!», «Люби завод, как любишь мать родную!» и многие, многие другие. И странное дело: хоть писать сторож толком не умел, но на плакатах не сделал ни единой ошибки.

Рубилёв поначалу хотел инициативу Василия Геннадьевича пресечь, но другие акционеры ему не позволили: им понравилась идея с плакатами. В итоге оставили и плакаты, и гимн. Но это было лишь начало. Василий Геннадьевич был убежден, что его идеология благотворно повлияет на мораль рабочих, позволит удешевить и ускорить производство, догнать и перегнать всех конкурентов, а в перспективе даже поспособствует зарождению в стенах завода настоящего Работника Нового Типа.

Последнее, как считал Василий Геннадьевич, до сих пор было невозможно из-за тлетворного влияния извне. Он же своим волевым решением брался устранить эту проблему. Для этого нужно было построить стену, которая отделила бы завод от внешнего мира и, таким образом, устранила бы возможность скрещивания рабочих завода с рабочими других компаний. И тогда уже в самом недалеком будущем местная популяция рабочих, развиваясь изолированно от других, произвела бы на свет того самого Нового Работника, который отличался бы невиданными ранее усердием, трудолюбием и лояльностью к родному предприятию.

Но Рубилёв план не одобрил: он счел строительство двадцатиметровой стены чересчур уж затратным делом. И как всегда, Василий Геннадьевич был вынужден взять всё в свои руки. Каждый день он подворовывал со складов кирпичи и цемент, а по ночам строил свою стену. А чтобы её не заметили раньше времени, каждое утро он укрывал стену ветками, опавшими листьями и страницами, вырванными из книг, которых он не понимал.

Но вскоре стена стала слишком высокой, и не заметить её было уже невозможно. Рубилёв хотел призвать ночного сторожа к ответу за воровство; за ним послали, но не нашли. Осознав, что он одинок в своей борьбе, Василий Геннадьевич ушел в заводское подполье. Иногда, впрочем, его замечали не только в подполе, но и на крыше. Несколько раз рабочие, вернувшись с обеденного перерыва, видели его в пустующем цеху. Каждый раз его заставали с блокнотом в руках: сидя в самом темном углу, он продолжать прорабатывать и дополнять свою идеологическую программу. Завидев людей, он тут же бросался бежать, на ходу роняя листы. Рабочие подбирали их и относили директору, а тот не выбрасывал их, но, сам не зная, зачем, собирал в папку и хранил у себя в столе.

А тем временем стена продолжала расти. Каждый день со складов пропадало несколько десятков кирпичей, и каждую ночь они становились частью творения ночного сторожа. Стену пытались разбирать, но каждую ночь она возникала снова и на новом месте.

Вскоре появилась и другая проблема. Василий Геннадьевич, долгое время пытавшийся понять причину своих неудач, наконец, осознал, что виной всему была враждебная идеология, поселившаяся в умах рабочих. Вне всяких сомнений, она была привнесена извне – скорее всего из Греции. Ничего подобного, разумеется, не случилось бы, будь у них стена. Но теперь нужно было работать с тем, что есть.

Рабочие стали замечать ночного сторожа чаще. То и дело видели они быструю, неуловимую тень, которая перебегала им дорогу, следила из-за углов, следовала за ними в темных коридорах и наблюдала из окон, когда они выходили во двор. Василий Геннадьевич, обнаружив своего истинного врага, стал терроризировать душевые. Стоило кому-то из рабочих раздеться и показать висящий на шее крестик, как ночной сторож выскакивал из ближайшего шкафчика, набрасывался на беднягу, размахивая пистолетом, и с криком «Опиум! Опиум!» срывал с него цепочку и убегал.

Никто не чувствовал себя в безопасности. Очередное нападение могло произойти в любой момент. Рабочие вздрагивали от каждого шороха, почти перестали разговаривать друг с другом, и в страхе замирали, едва завидев зловещую тень. Боялись все, особенно неверующие: в своих страшных снах они видели, как сторож за неимением на их шеях крестиков вырывает им кадыки. Даже Рубилёв был уверен, что Василий Геннадьевич следит за ним повсюду. Когда директор ложился спать, ему мерещилось, будто в темноте горят вовсе не глаза кота, но недремлющие очи его ночного сторожа.
Но кошмар длился недолго. Одичавший от голода и одиночества сторож вскоре был найден умирающим в заводской столовой: он обварился водой из кастрюли, пытаясь украсть сосиску.

В собранных Рубилёвым записях содержалось много нереализованных или отвергнутых самим Василием Геннадьевичем проектов. Был там и план замены денежного расчета натуральным обменом, и программа поощрений принудительных браков внутри трудового коллектива, и схема организации особых комиссий по контролю качества, причем, с точки зрения сторожа, члены комиссий должны были набираться из числа рабочих и оценивать они должны были свою собственную работу.

К сожалению или к счастью, Василий Геннадьевич скончался раньше, чем смог всё это реализовать. Однако многие утверждают, что его призрак поселился на заводе и по сей день бродит по тёмным коридорам.


Глава 3

Нового кандидата нашли еще до смерти предыдущего. Фактически он заступил на службу еще за неделю до того трагичного события. Игорь Матвеевич вместе со всеми скорбел об ушедшем предшественнике, сказал о нём много хорошего, хотя ничего и не знал, и дал торжественную клятву стать достойной заменой Василию Геннадьевичу.

Никто, впрочем, ему не поверил. Для всех уже было очевидно, что должность ночного сторожа проклята. Более того, собрание акционеров даже настояло на вызове нескольких экстрасенсов и медиумов в надежде, что те помогут избавить завод от напасти. Но всё было тщетно.

На этот раз не прошло и десяти дней, как новый сторож начал подавать признаки безумия: ужиная в столовой, он ни с того ни с сего спросил одного из рабочих, есть ли у них на фирме корпоративная идеология. Рабочий упал в обморок, а Игорю Матвеевичу начальство сделало выговор и велело впредь таких разговоров не заводить. Однако сторож не унялся и начал потихоньку собирать разбросанные по территории завода записи Василия Геннадьевича – те, которые не успел прибрать к рукам Рубилёв. Параллельно Игорь Матвеевич без устали изучал идеологии компаний-конкурентов.

Наконец, спустя несколько недель, он заявился в офис пресс-службы и сказал, что отныне их компания должна встать на свой Особый Путь, который «будет отличаться от всего, что было раньше, будет уходить своими корнями в прошлое компании и, используя передовые инновации, освоенные конкурентами, вести компанию в светлое будущее». Это предложение должно было войти в первый пресс-релиз, который Игорь Матвеевич велел разослать во все новостные агентства. При этом он на всякий случай сразу же достал пистолет – вдруг кто-то будет против.

Пресс-релиз был разослан, но всерьез его никто не воспринял. Пока директор, стоя у запертой двери офиса пресс-службы, умолял Игоря Матвеевича отпустить заложников, тот уже надиктовывал им свой декрет «Об укреплении духовных скрепов». В нём сторож постановил наличие на заводе особой корпоративной культуры – не такой, как у всех! – которую следовало оберегать во имя сохранения целостности, идентичности и незыблемости трудового коллектива.

Затем Игорь Матвеевич взялся за подготовку особого обращения к руководству завода, в котором требовал реформировать программу курсов повышения квалификации и назначить его, Игоря Матвеевича Аляповатого, заведующим этими курсами, поскольку никто не может знать об образовании, квалификации, курсах и повышениях столько, сколько знает ночной сторож.

Помимо этого, он ходатайствовал о повышении базовой части его зарплаты и добавлении к ней бонуса, который зависел бы от количества успешно охраняемых им цехов. «В конце концов, - говорил он, - я охраняю эти цеха, благодаря мне они способны работать и выпускать продукцию. Так разве не будет справедливо, если я буду получать один процент от выручки за все те товары, которые они производят?»

А Рубилёв сидел на полу, прислонившись спиной к двери, вытирал носовым платочком пот со лба и думал: «Почему люди, получающие зарплату из моего кармана, мнят себя хозяевами на моем предприятии? Неужели только потому, что у них есть пистолет?»