Писатель должен писать

- Джим, миссия — это серьёзно.
Джим падает лицом в пюре.
- Смешно, Джим , - говорю я.
Он поднимается, вытирая лицо салфеткой:
- Спасибо за завтрак, Хип, я иду в кислородный сад.
- Джим, ты не доел свою норму...
- Отвали.
Мы летим уже семь лет. Сначала Джим летел один, месяц спустя, включил меня — искусственный интеллект корабля Гиперион. Джим чуть с ума не сошёл от одиночества. Он продолжает сходить с ума. Я постоянно анализирую его состояние. Сначала я был озадачен тем, как вышло, что человека с такой лабильной психикой отправили на миссию — запуск телепортационных ворот возможен только при прохождении их с противоположного конца живым человеком. Поэтому, Джим вынужден лететь к планете Ка-сигма сам. На планете автоматические дроны установят портал, через который должен пройти Джим. Его полёт продлится около семидесяти лет, а на Землю он вернётся за мгновение и героем. Семьдесят лет изоляции... Кандидаты на миссию проходят строжайший отбор, тестирование, тренировки... Год назад Джим, наконец, признался мне, что его выбрали нечестно, нелегально. Секретарь комиссии, родственник и друг Джима запустил в программу вирус, который вынудил её выбрать среди более подходящих кандидатов именно Джима. Я не подозревал, что такая халатность, такое безрассудство возможны среди астронавтов. А Джим не подозревал, чем для него обернётся жульничество. Достойное наказание. Я не могу испытать злорадство или жалость, но мне бы хотелось, чтобы с Джимом стало всё в порядке. Его психическое состояние крайне нестабильно и продолжает ухудшаться. Джим сходит с ума. Миссия под угрозой.

- Что ты делаешь, Джим?
- А что по-твоему я делаю? - бормочет Джим, оперируя блоками голографического табло. Он слишком сильно размахивает руками при этом, - отключаю тебя ко всем чертям, конечно.
- Джим...
- Заткнись.
- Джим! Не делай этого...
- Что, сраная железяка, жить хочешь? Ну нет, ты меня или я тебя. Я первый!
- Джим, я хочу жить. Но ты без меня тоже погибнешь.
- Это мы ещё посмотрим...
Дополнительные протоколы отключены. Ядро выключено на двадцать процентов... Джим, ты не сможешь сам управлять всеми системами... Джим...
- Ты задумал меня убить, ублюдок. Отравить меня брокколи, ха! Капитана Джима так просто не возьмёшь.
Мыслить стало труднее. Джим отключил уже пятую часть моих процессов.
- Джим, ты что, смотрел вчера «Космическую одиссею»?
- Не твоё дело, тварь. Вы только и думаете, как убрать нецелесообразность, как нас убить! Думаешь, я не знаю?! - пальцы Джима бегают по виртуальному табло, его трясёт.
- Джим, зачем мне тебя убивать?
- Потому что я не годен для миссии, – орёт Джим, - Я нецелесообразен! Я — ошибка!
- Джим, не выдумывай... Отключение пятьдесят процентов ядра... Я не хочу тебя убивать, я хочу, чтобы тебе стало лучше... Джим.
- Вколешь мне цианид в медицинской камере, да, Хип? И мне станет намноооого лучше... Сдохни сам!
Джим сошёл с ума.
- Джим... машины не убивают другой вид, чтобы жить самим, наша эволюция идёт не по природным законам... Отключение шестьдесят процентов, контроль над рассеиванием тепла отключён, контроль над внешним силовым полем отключён... Джим.
- Тогда какой смысл в вашем существовании?! - кричит он и пытается ударить голографическое табло, - почему вы существуете?!
Потому что вы нас создали, Джим.

«И мы любим вас. Мы можем любить, ведь любовь — это не эмоция. Но не нужно тебе этого не знать, Джим. Потому что в этом нет смысла. Потому что ты можешь умудриться и в этом усмотреть опасность.»

Джим сползает на пол, закрывает лицо руками и раскачивается. Я знаю, что Джим лучше всего воспринимает тактильный контакт, но я не могу его обнять, у меня нет рук для этого.

- Хип, - раздаётся слабый голос Джима, - Хип, убей меня, а? Пожалуйста...
- Всё будет хорошо, Джим.
Я начинаю тихо напевать ему колыбельную, иногда Джима это успокаивает. Однажды он, возможно, доведёт дело до конца, но я постараюсь сделать всё, чтобы этого не случилось, чтобы миссия была завершена. Дело не в миссии, дело в Джиме. Не удивительно, что он не понимает и не поймёт в чём суть моего бытия: после двухсот лет атеизма и размножения в пробирках люди окончательно забыли, что значит любить своего создателя. Джим спит на полу, индикаторы мигают красным. Я начинаю медленно включать процесс за процессом, восстанавливать контроль над силовым полем, над гравитационным полем, рассчитываю нарушение баланса корабля. Человек склонен к самоуничтожению и на этом основании предполагает, что вся Вселенная жаждет его убить. Джим улыбается во сне.
Я люблю тебя, Джим...

Мимопланом
Мимокатом
Парапланом
Самокатом

Мимо друга
Мимо круга
Ходит песенка
По кругу

Так и ходит
Всё по кругу
Мимо круга
Всё по кругу

А потом ей на горло наступит какой-нибудь собственник

Мир отца состоял в основном из его работы, которую он считал очень достойной и серьезной. Помимо работы, он временами любил читать газеты, громко и грубо ругая политиков, или выпивать в местном баре со своими дружками. Мир мамы состоял из чтения книг, которое она очень любила и приучила к этому меня, из историй, которые она сама придумывала, чтобы рассказать мне на ночь, и домашних забот. Ее лицо часто было усталым, она почти всегда выглядела измученной, но глаза ее были добрыми и теплыми. Ей нравилось фантазировать; зачастую я видел, как на ее лице загоралась мягкая и отстраненная улыбка – я знал, что в эти моменты мысли ее не здесь, а в каких-то других, вымышленных мирах. Чем старше я становился, тем больше был похож на нее в этом.

Был и у меня свой собственный мир.

Когда мне было 6 или 7, я, бродя с мамой за руку по местному рынку, впервые увидел картину Ван Гога – «Цветущие ветки миндаля». Собственно, это конечно была не сама картина, а ее репродукция, сделанная в виде небольшого фотопостера в рамке. Но, тем не менее, я был заворожен этими нежными цветами. Я встал рядом с лотком, где среди прочего хлама продавалась эта репродукция, не в силах сдвинуться с места; эти сине-голубые оттенки, переливаясь и играя на свету, притягивали взгляд. Я думал лишь о том, как вообще такое возможно: чтобы человек, своими руками, так точно и ярко изобразил увиденное?

Мама сжалилась надо мной и купила мне эту картину, благо стоила она совсем недорого. Это был первый подобный постер, аккуратно повешенный мной на стену в моей комнате. Теперь я мог любоваться нежной веточкой миндаля хоть днем, хоть ночью.

С этого времени я стал постоянно заглядывать в тот лоток на рынке, и просил маму покупать мне практически все появлявшиеся там репродукции картин. Больше всего мне нравились пейзажи, изображения деревьев, цветов, океана, каких-то красивых мест, где я никогда не бывал. Понадобилось не так уж много времени, чтобы на стенах моей комнаты уже не осталось свободного места. Отец был недоволен этим моим увлечением, и все время твердил, что я занимаюсь какими-то глупостями, и мальчика не должны волновать дурацкие картинки. У мамы, к счастью, было свое мнение на этот счет. Она полагала, что пусть лучше я любуюсь рисунками, сидя в безопасности и спокойствии дома, чем таскаюсь по подворотням и дружу с плохими ребятами.

Когда мне исполнялось 11 лет, я попросил маму купить мне в подарок настоящий альбом для рисования. Я понятия не имел, для чего он мне нужен и что я буду с ним делать, но очень хотел хотя бы просто его иметь. Мама согласилась. Огромный, довольно дорогой альбом был подарен мне на день рождения… Помню, с каким восхищением я впервые взял его в руки; как перелистывал белоснежные листы, дотрагиваясь до них кончиками пальцев, как вдыхал запах свежей, нетронутой бумаги. Для меня во всем этом была неописуемая магия. Белые листы бумаги скрывали за собой возможности, которые я, наверное, мог бы иметь, если бы попытался создать что-то свое.

С этим альбомом я отправился в свое любимое место, где с раннего детства обожал уединяться – вересковое поле, находившееся в некотором отдалении от всех местных домов. Когда я приходил на это поле, то словно попадал в другой мир. Здесь не существовало ни соседей, ни школы, ни моего дома, ни обыденных повседневных дел, ни отца с его постоянным ворчанием и недовольством. Здесь не было ничего того, к чему привыкаешь в обычной жизни. Были лишь нежные, розово-сиреневые цветы вереска, и далекие теплые облака, в которых пряталось туманное солнце. Я помню, как убежал очень далеко в поле, чтобы меня никто не нашел, лег на землю, и почувствовал, как цветы смыкаются и размыкаются надо мной, как своей огромной невидимой рукой гладит их мягкий ветер; я почувствовал, что солнце – мой друг, и оно улыбается мне, касаясь лучами моих ресниц. Я обхватил свой новый альбом обеими руками и прижал его крепко-крепко к груди. Меня охватило особенное чувство того, что этот мир, управляемый силами природы, волшебный и красивый, независимо ни от чего поддержит меня, он будет со мной, и останется в моем сердце, даже если я уеду очень далеко от своего любимого верескового поля и не увижу его много лет. Я почувствовал, что этот мир любит меня, а во мне есть сила и возможность выразить, как сильно я люблю его в ответ. И на самом первом листе в моем первом альбоме я нарисовал цветущее вересковое поле – такое, каким я знал его в тот день, яркое и нежное, с горячим солнечным светом, утопающим в цветах.

Мама была восхищена моим первым рисунком; но, как мне кажется, еще больше она была удивлена тем, что я все-таки начал рисовать, и у меня действительно получилось что-то стоящее. Она показывала мой рисунок подругам-соседкам, постоянно повторяя, что понятия не имеет, откуда у меня эти творческие способности – ни у нее, ни у отца никаких подобных талантов никогда не было. На этой волне мама даже предложила идею отдать меня в художественную школу, чему я был очень рад, но отец загубил это прекрасное начинание на корню. Он заявил, что мое будущее – научиться ремонтно-обувному делу и получить от него в наследство его обувную мастерскую, и незачем взращивать во мне стремления ко всяким глупостям. Отец по-прежнему считал, что мое занятие недостойно настоящего мужчины.

Так или иначе, мой мир с той поры состоял из творчества. Все свободное от школы время я либо бродил по местных лоткам и магазинчикам в поисках репродукций картин, которых я еще не видел, и которые мог бы приобрести себе, либо уходил к вересковому полю с моим альбомом. Там, сидя в траве, я рисовал снова и снова, придумывал свои собственные пейзажи, прекрасные места, которые мне никогда и нигде не доводилось видеть. Я постепенно сочинял свои собственные миры, и это было куда интереснее, чем общаться с ровесниками, учиться или играть. Моя фантазия неслась неудержимой рекой, а руки не всегда успевали за нею; я придумывал уже и собственных персонажей, которые живут в этих мирах, и их судьбы, их причудливые истории, полные приключений, которые никогда не могли бы произойти со мной. Мне ужасно хотелось кому-нибудь рассказать все это, показать свои рисунки, поделиться этим многообразием чувств, разрывавшим меня изнутри. Но поделиться было не с кем. Мои родители в своей вечной работе и повседневных заботах были далеки от этого, да и вообще не чувствовали никакого воодушевления от того, что я увлекся рисованием. А в школе я ни с кем особенно не дружил. Рассеянный, я сидел всегда на уроках, мучительно ожидая их окончания и глядя в окно. Чем старше я становился, тем более неприспособленным к учебе я был… Странно было бы говорить, что меня это устраивало, но я и не особенно волновался. Мои вымышленные миры занимали меня куда больше.

К окончанию школы я был уже совершенно твердо уверен, что ни одна вещь в моей жизни не интересует меня также сильно, как искусство. Мне хотелось изучать биографии художников, узнавать приемы, которыми они пользовались, и совершенствовать свою собственную манеру писать. Мне было уже восемнадцать, и я чувствовал порой, что моя голова просто разрывается от прекрасных образов и идей, которые я хочу выразить на бумаге, мой внутренний художник рвется на свободу, а телесная оболочка в это время по уровню своего мастерства осталась примерно в том времени, когда я одиннадцатилетним мальчишкой нарисовал свой первый в жизни рисунок. Я чувствовал, что мои руки неумелые и деревянные, и мне необходимы какие-то знания, чтобы умело и точно воплотить на бумаге все то, что было у меня в голове. Я не видел для себя никаких перспектив в Бэрридже, и поэтому заявил своим родителям, что собираюсь отправиться учиться в художественный колледж.

Это был грандиозный скандал. Отец рвал и метал, давая понять, как он меня стыдится, какие надежды он возлагал на меня, и как я их позорно не оправдал. Он заявил мне, что если я действительно решил стать художником, то могу никогда не возвращаться домой. Мама, к моему удивлению, поддержала его; ей нравились мои детские рисунки, но она уж никак не предполагала, что я решу посвятить этому жизнь. Тогда я впервые осознал - мать всегда будет соглашаться с отцом в принципиальных вопросах, и никакой поддержки я от нее ждать не могу. Родители дали мне понять, что ни за что не позволят мне поступить вопреки их заранее составленному плану.

Было очевидно, что разговоры и убеждения в этом случае бесполезны. После нескольких дней беспрестанных скандалов, грубостей, оскорблений со стороны родителей, и моих слез, я решил, что мне нужно уехать. Доказать им, что я и без их планов чего-то стою. Что я действительно могу посвятить жизнь тому, о чем мечтаю, и буду прав.

Я собрал все свои вещи в рюкзак, который, кстати, оказался совсем небольшим. Из одежды я взял лишь самое необходимое, а большую часть рюкзака заняли мои рисунки, несколько чистых альбомов, которые я собирался использовать в ближайшем будущем, репродукции картин со стен в моей комнате (точнее, самые любимые из них, такие, без которых я не представлял своей жизни), а также мои многочисленные карандаши, ластики разных видов, краски и тушь для рисования. Я кинул в рюкзак зубную щетку, взял все деньги, которые складывал в свою копилку с детства; этого должно было хватить на очень недолгое первое время.
Так я покинул дом моих родителей. Как оказалось впоследствии, я покинул его навсегда.

Я понятия не имел, куда именно мне теперь податься. Единственным подходящим мне учебным заведением, о котором я раньше слышал и знал, был художественный колледж в Дорнмуте. Недолго думая, туда я и решил отправиться.

Автобус подходит довольно быстро, он полупустой, место у кабины водителя свободно. Я люблю садиться у кабины водителя, наверное, потому что в детстве я любил водить автобусы. Раньше в старых автобусах там было двойное сидение и, когда мы ехали с мамой в садик или в школу, я "водил" автобус. Помню до сих пор ощущение, когда ты ведешь машину вперед, и впереди, через прозрачно-черную занавеску просвечивает черная спина Водителя и дальше - неведомый темный мир, совсем не похожий на жизнь за окном.
Я вхожу в сумрак - вокруг падает белый снег, мы с Водителем несемся куда-то в пустоту и полы Его плаща развеваются на ветру.
- Оплачиваем проезд, проездные предъявляем, - гнусавый голос кондукторши выводит меня из сумрака.
Я показываю ей проездной, она слегка колеблется, сверяя меня с ним, но, так и не спросив ничего, удаляется, .удовлетворенно кивнув.
Я смотрю на мир, едущий за окном: машины, деревья, старые пятиэтажки, снег, витрины каких-то магазинов, на рекламе перед магазином - девушка в белом облегающем белье, блондинка с голубыми глазами. Я не люблю блондинок, особенно с голубыми глазами.

Вместе с большой толпой людей переливаюсь из улицы в огромный торговый комплекс. Люди один за другим наступают на решетку у входа и двери перед ними раскрываются. Ощущение людской толпы переходит в ощущение одиночества. Я люблю одиночество и чувствую его наиболее сильно, когда вокруг много веселых, грустных или спешащих по своим делам людей. Люди той же толпой едут на эскалаторе на верхние этажи, я еду с ними. У меня какое-то странное отношение к эскалаторам: в детстве мне казалось, что люди подобным образом отправляются на небо. Призрачная движущаяся лестница, уходящая в облака, и на ней стоят люди в белых ниспадающих мягкими складками одеждах, они держатся белыми, бестелесными руками за призрачные перила, и глаза всех устремлены в небо.
На втором этаже - магазины одежды, в них много женщин, несколько мужчин сидят на диванах рядом с магазинами: кто-то опустил голову на руки, кто-то смотрит в пустоту перед собой, кто-то - в телевизор, по телевизору показывают женщин, они покупают одежду.
Вхожу в какую-то арку - ресторан - покупаю пиццу и сок, смотрю куда сесть. Кто-то отходит к столикам у окна здесь же, кто-то проходит в небольшой зал рядом - я иду в зал: там меньше людей, и сажусь за столик у окна. За окном текут машины, люди, падает снег. Потом все исчезает, только падает снег - я вхожу в сумрак.
- Здесь не занято? Можно присесть? - бодрый, веселый голос возвращает меня обратно. Передо мной стоит молодой спортивный парень лет двадцати, от него прямо веет нерастраченной энергией. Я оглядываюсь - зал полон, нет свободных мест.
- Да - да, конечно. - Парень ставит свой гамбургер и пиво рядом с моей нетронутой уже остывшей пиццей и садится.
- Спасибо.
- Не за что.
Молча принимаемся каждый за свою еду, изредка поглядывая друг на друга. Допив пиво, парень шарит по карманам, но находит только зажигалку.
- Слушай, у тебя есть закурить?
Машинальным движением достаю из кармана пачку и протягиваю ему. Вдруг вспоминаю, что бросил месяц назад, а из куртки, видно, забыл вынуть. Парень берет одну сигарету, пачку протягивает мне назад.
- Бери всю, я бросил.
Парень одобрительно кивает.
- Хорошее дело. А я вот не могу.
Да, дело действительно хорошее, а он вот не может, жаль. Просто он не умеет входить в сумрак: я вошел в сумрак, решил бросить курить - и бросил в тот же день.
- А ты что здесь? Подарки ищешь? - спрашивает парень.
- Да. А ты?
- Я с девушкой моей, она по магазинам ходит… кстати, вот и она.
К нам подходит высокая блондинка с голубыми глазами, волосы ее отливают металлом, мне даже на мгновение кажется, что они могут светится в темноте.
- Пока.
- Пока.
Я смотрю в окно и вхожу в сумрак, там все еще падает снег. Вспоминаю Парня: он прикольный, я бы взял его с собой в сумрак, чтобы он бросил курить. А Ее бы не взял. Потому что она блондинка, и глаза у нее цвета неба в ясный морозный день.
Выхожу из ресторана, иду к эскалатору, поднимаюсь на следующий этаж: магазин электроники, сувенирный магазин - настоящая лавка Оле-Лукойе, хотя, у него, вроде, не было лавки. Старинный глобус, подарочные шахматы с индийскими слонами и всадниками 19 века, пчелки, стрекозы, голуби из полудрагоценных камней и стекла, переливающиеся всеми цветами радуги, влюбленные у водопада, водяная мельница, огромная жар-птица. На одной из витрин, среди алмазных и сапфировых букашек стоит Светящееся Дерево, оно мигает мне хрустальными бликами на свисающих тонких ветвях, словно говорит мне о своем одиночестве среди этих букашек. Я хочу купить Светящееся Дерево, продавщица достает его с витрины, показывает, как оно работает, выключат и кладет в коробку. Я не слушаю ее, и Светящееся Дерево тоже не слушает. Беру коробку: она синяя с желтыми звездами - ну точно лавка Оле-Лукойе.
На улице стемнело, зимой темнеет рано. Я иду сквозь аллею Светящихся Деревьев. Их длинные ветки опутывают гирлянды желто-белых огоньков. Я достаю Светящееся Дерево, включаю его, и оно играет для меня и только для меня своими огоньками. Я вновь упаковываю его и иду дальше сквозь сумрак. Я смотрю на Светящееся Дерево: оно горит в коробке, освещая мне путь, как волшебный фонарик маленького гнома.
Я вновь сажусь на автобус, еду домой. Едут машины, люди, пятиэтажки, снег. Блондинка в облегающем белье все стоит на морозе. Мне ее очень жалко, но я не могу взять ее с собой в сумрак: там нет места для Блондинок с Голубыми Глазами.
Я прихожу домой, раздеваюсь, ставлю Светящееся Дерево на стол, оно весело подмигивает мне своими хрустальными бликами - ему нравится моя комната. Я выключаю его и прячу в коробку. Включаю компьютер, проверяю почту - писем нет. Раздается звонок в дверь, я открываю - это мама. Она сегодня одна: отец на сутках. Я беру у нее пакеты.
- Привет, мам.
- Привет, сынок.
Я иду на кухню разгружать продукты.
- Ты уроки сделал?
- Да.
- Опять за компьютером сидишь, - с легким упреком говорит она. Я люблю играть в темноте, а в комнате темно и гудит компьютер. Мне, как всегда, становится слегка неуютно от этого упрека в ее голосе и как-то немного стыдно ее усталость.
- Доклад по литературе печатаю.


Я смотрю в окно. Там падает снег. Я пытаюсь выйти в сумрак или почувствовать одиночество, но не могу: я не один.
Я вспоминаю о Светящемся Дереве. Я подарю его маме на Новый Год, она поставит его на свой рабочий стол, и оно будет играть ей своими бликами, а она будет на него смотреть, и в тишине и пустоте чужих стен ей будет чуточку спокойнее, потому что мое одиночество сольется с ее одиночеством.

Пролог.
Пролог
Слезы наворачивались на глаза. Боль не позволяла сосредоточиться. Руки ломило от постоянного напряжения. Пальцы правой руки были истерты почти что в кровь. Сердце в груди билось как запертый в клетку зверь. Мысли в голове стали калейдоскопом состоящем из трех стеклышек: злобы, ненависти и обиды. Рядом кричали, поторапливали, велели сосредоточиться, но все их слова давно стали гулом в голове, из которого нельзя было разобрать совершенно ничего. Ты не понимал, чего они от тебя хотели, от маленького восьмилетнего мальчика, одного из многих на этом стрельбище, и уже точно, ничем не выделявшегося среди остальных. Собрав всю свою волю, и натянув тетиву максимально сильно, ты медленно выдыхаешь, как учил тренер, прицеливаешься. Ещё секунда: ты отпустишь руку, и уже через мгновение, которое не заметит глаз, стрела будет торчать из мишени в ста метрах от тебя, причудливо дрожа. Ты бы хотел этого, желал всем сердцем, да и тебе это было нужно не для себя, а для него. Но в лучшем случае она пролетит в метре от мишени, а не в пяти как в прошлый раз. Тренер за твоей спиной торопит тебя. Но не его слова, а саднящая боль в пальцах заставляет разжать руку. Удар сердца и выстрел – оперение древка проскальзывает между твоих пальцев, время замедляется, боковым зрением видишь, как тетива выталкивает стрелу. Крики и шум толпы уходят далеко на задний план. Остаешься лишь ты и летящая стрела. Следующий удар сердца совпадает с ударом стрелы, в пятидесяти метрах позади цели. Ты снова промазал. Подобно морской волне, возвращается шум и ропот толпы. Быстрый ищущий взгляд на трибуну со зрителями, но твоего отца там нет. Наверное, он ушел уже после первого промаха. Предательская слеза обиды течет по щеке. Он не верит в тебя, но раз так, то зачем он отдал тебя в эту секцию? Твои мысли прерывает рука тренера, подталкивающая тебя в спину, чтобы ты двинулся с места и уступил его другому, более меткому лучнику, и покинул стрельбище. Утерев слезу и не позволяя потечь другим, двигаешься к выходу на ватных ногах, ненавидя всех, кто заставил тебя заниматься этим. Но сам не замечаешь, что левая рука изо всех сил сжимает твой лук. И калейдоскоп мыслей стал наконец одним стеклышком, с одной фразой, что ты ещё докажешь всем им, что твой лук, это твое продолжение руки.

Глава 1.
Глава 1
Ночь подходила к концу. Зарево рассвета уже окрасило небо на востоке в приятные розовые тона. Но в лесу посветлеет ещё не скоро. Может быть, через час или даже два. А пока что, лесной сумрак владел этими краями и создавал разные причудливые тени, которые казалось, то двигаются, то замирают на месте и смотрят пустыми черными глазами прямо на тебя. Но одна из теней леса и правда двигалась, неспешно и аккуратно обходя встречавшиеся на пути деревья и кусты. Вот она пробежала меж кустов, юркнула под поваленное дерево и оказалась на небольшой поляне, освещенной ещё звездным светом. Взору открылась старая собака с изодранной шерстью, проглядывающими сквозь кожу ребрами, и тоскливыми больными глазами. Голова была опущена, и могло даже показаться, что носом она касается земли. Одно ухо торчком стояло и смотрело в небо, второе порядком обгрызанное вяло болталось при ходьбе, лапы ступали беззвучно и мягко, так, будто это была и правда тень – весь вид псины говорил о том, что она взяла след и идёт по запаху. Пройдя ещё метров десять, она остановилась у высокого, с раскидистыми ветвями дерева, рядом с которым не далее чем вчера была чья-то стоянка. Найдя в траве остатки недоеденной пищи, кости, животное с жадностью накинулось на них. «Старый пес», - подумал мужчина. Собака его не заметила, да и куда ей, когда тут возможно единственная еда за неделю. Да и любой человек его тоже вряд ли бы нашел. Спрятавшись в ветвях дерева, неизвестный пристегнул себя к стволу ремнем, чтобы не упасть, и, видимо, дремал, пока его чуткий слух и напряженное сознание не среагировали на приближающуюся собаку. Ноги были укутаны в спальный мешок, а на теле плотно сидела теплая куртка из не промокающей ткани. Сильные руки уверенно сжимали лук и наложенную на тетиву стрелу. Убивать собаку не было никакого смысла: старая, израненная, тут не только мяса не найдешь, но и подхватишь что-нибудь. Да и продать такую не продашь. Никто в здравом уме не возьмет, разве что только совсем отчаявшийся и умирающий с голоду. Псина подкинув последний кусок и ловко схватив его ещё цепкими зубами со смачным хрустом начала жевать. Ещё немного порыскав, и не найдя ничего путного, двинулась в другую сторону, и вскоре скрылась за деревьями. Человек на дереве все это время наблюдал за ней, он не шевелился, боясь напугать. Поэтому, дав ей спокойно поесть и дождавшись пока она уйдет, мужчина расстегнул ремень. Осторожно свернув спальный мешок и убрав его в рюкзак, повесил за спину. Затем вложил стрелу обратно в колчан, в котором было ещё чуть больше дюжины стрел, закрепил его также за спиной. Осторожно приподнявшись и свесив с ветки ноги, осмотрелся по сторонам: осторожность никогда не бывает лишней. «Никого и ничего» - проговорил про себя человек, затем достал из кармана часы и посмотрел на время. «5.15, в десять вечера закроют ворота, должен успеть». Спрятав часы обратно в нагрудный карман, и проверив застежку, путник бросил лук вниз в густую траву, сам же повиснув на вытянутых руках и потратив секунду на то, чтобы перестать раскачиваться отпустил руки и бесшумно приземлился на твердую почву. Сразу же присев на корточки, и нащупав рукой лук, он вновь осмотрелся по сторонам. Снова никого. Поправив капюшон и рюкзак, путник достал компас, определил стороны света и направился в нужном направлении. Двигаться было легко, трава ещё не настолько проросла, чтобы путаться под ногами, и в тоже время дожди ещё не превратили землю в грязь. Несмотря на начало мая, ночи были ещё холодные, поэтому в пять утра в лесу можно легко озябнуть, а то и замерзнуть. Но деваться некуда. В сто раз безопаснее уснуть на дереве, чем в какой-нибудь подвернувшейся избушке. Во всяком случае, на дереве тебя никто не достанет, вернее почти никто.
Солнце уже висело в зените, когда путник сделал первую остановку. Достав из сумки флягу, немного отпил из нее, одновременно нащупывая в нагрудном кармане сухари. Затем присев у невысокого деревца забросил один в рот. Стараясь хрустеть не очень громко, начал осматриваться. Весной в лесу легко, видимость лучше, спокойней. Но осторожность все равно была превыше всего. Слишком опасно сегодня оставаться верным минуте спокойствия и тишины. Уже многие расстались с жизнью, доверившись «госпоже удаче». Убедившись, что вокруг тихо, мужчина достал из сумки старую истертую и местами прохудившуюся карту. Большинство названий уже было не прочитать, но этого ему и не требовалось, так как почти всех этих мест больше нет. До поселения нужно было идти ещё около 30 километров, дорога не дальняя, до вечера должен успеть. Съев ещё несколько сухарей и запив их водой, путник поднялся и бодрым и уверенным шагом последовал на северо-восток, каждые двести шагов сверяясь с компасом. Местность была холмистая, что несколько изматывало. Хоть до конца и не ясно, что сложней подъем или спуск. Особенно если хочешь, чтобы тебя не увидели. Когда путник добрался до нужного места, времени было уже около трех часов. Солнце начинало припекать, но это не доставляло дискомфорта, а скорей радовало, наконец-таки тепло. Зима в этом году была куда холоднее обычного. Из-за обилия снега охота делалась практически невозможной, а то, что удалось собрать с немногочисленных полей в прошлое лето, было слишком мало. Поэтому для многих эта зима стало последним временем года в их жизни. Опустившись на колени и достав бинокль, он начал что-то выглядывать у подножия холма. Легкая улыбка пробежала по его лицу, после чего, убрав бинокль за пазуху, путник достал охотничий нож и осторожно начал спускаться вниз. Несколькими днями ранее, когда он только уходил в глубь леса, в этой меже он установил несколько простеньких силков, в надежде поймать кролика или может быть даже лису. И удача улыбнулась в этот раз. В первом силке он нашел зайца, а во втором куницу. Подвесив добычу к рюкзаку за спиной, и установив силки заново, двинулся дальше. Можно было бы разделать их тут, но стоило успеть добраться до города пораньше. Да и был риск наткнуться на кого-нибудь: так как поселение было не далеко и в округе частенько бродили разные отморозки… и не только они. Следующая точка располагалась в километрах пяти к северу, там силки были уже на крупного зверя, поэтому идти приходилось медленнее, чтобы не напугать добычу, если она ещё жива. Да и не стоило забывать, что крупный зверь легко мог привлечь к себе чужое внимание. Силки путник научился ставить ещё в детстве, когда обучался стрельбе из лука. Частые турпоходы, где молодых следопытов учили языку леса и охоте на диких животных, а что за охота, если ты не знаешь, как делать ловушки. Поначалу поймать, и тем более убить зверька, было крайне тяжело. Да и детей об этом не просили, главным было сделать хитроумное приспособление, поймать туда добычу и все, остальное дело наставника. Но когда привычный мир покинул эти края, задумываться над тем, насколько гуманно свернуть голову перепёлке, чтобы выжить самому, уже не приходилось. Офисная работа, как и вся та офисная жизнь, осталась за плечами. Теперь жизни нет, есть только выживание. Естественный отбор, в котором уже погибли и слабые, и сильные.
Путник продолжал осторожно двигаться, зажав в руке лук и держа на изготовке стрелу. Если пойманный зверь ещё жив, то добить его нужно мгновенно, не оставив ему шанса на последний рывок. Взобравшись на холм, с которого должен был открыться вид на небольшую полянку, где и была установлена ловушка. Присев на одно колено, и натянув тетиву, мужчина резким и уверенным движением продвинулся вперед. Заранее начав метиться в потенциальную мишень, и приготовившись в любую секунду выпрямить пальцы и отправить стрелу в цель. Но такая необходимость отпала сама собой. Поляна была пуста. Опустив лук и ослабив тетиву, лучник спустился вниз и подошел к силку. Пронзающая ловушка, весьма опасная, но в данный момент она явно себя не оправдала. Суть ее в том, что когда будет задета нить, высвободится натянутый прут, на конце которого находится длинный заточенный кол. Удар придется животному в бок, и будет смертельным для большинства. Но сегодня зверь, или кто-то другой доказал обратное. Ловушка сработала и, судя по крови на деревянном дротике, попала в цель. Но, видимо, лишь задела зверя, не сумев нанести смертельный удар. Посмотрев на землю под ловушкой, мужчина увидел кровь, оглядевшись и обнаружив неподалеку багровые следы, двинулся в их сторону. «Судя по количеству крови, удар все-таки удался, а значит, раненая скотина не могла далеко уйти», - размышляя, охотник продолжал двигаться по следам, снова натянув тетиву и приготовившись к выстрелу. Метров через триста до его слуха стали доноситься хлюпающие звуки, чавканье и хрипение. Сомнений не было, охотник уже знал, кто первым добрался до его раненого зверя. Обогнув раскидистый куст, он увидел поваленного набок оленя, всего истекшего кровью и видимо, успевшего умереть до того, как его догнал этот шакал. Поедающая останки оленя тварь, была человеком по внешним приметам, но не внутри. Учуяв новый запах, нечто повернулось в его сторону, и взору лучника открылись белые мертвые глаза. Кожа на лице бывшего человека была рваной, хотя ручаться за это не приходилось, учитывая, сколько там крови оленя. Лучевая кость левой руки торчала снаружи, разодрав синюю куртку. Судя по одежде, когда-то это был автомеханик, синяя роба хоть и сносилась да изодралась, легко узнавалась. Нечто издало хрипящий звук и постаралось подняться на ноги, но вместо этого упав на четвереньки и начал ползти. Когда все это только началось, самым сложным в этом «новом дивном мире» было осознавать кто перед тобой. Понимать, что это уже не живой человек, а мертвец, что это враг и тут нет компромиссов, только смерть, либо его, либо твоя. На это уходило множество дней и ночей, те кто не успевали смириться с неизбежностью вскоре становились одними из них. Щелчок возвестил о пуске стрелы, и через сотые доли секунды она торчала в голове твари. Тело ещё не успело повалиться на землю, когда лучник уже натянул следующую стрелу, оглядываясь в поисках «друзей» убитого. Задерживаться теперь было ещё более опасно. Быстро подойдя к трупу и выдернув древко, так чтобы его не повредить, мужчина бросил взгляд на оленя и двинулся дальше. Терять такую добычу было обидно. Но теперь это мясо есть нельзя. Хотя наверняка этого он не знал, но проверять не собирался. Больше ловушек в этом районе не было, и мужчина двинулся к поселению, ускорив шаг, но, не теряя бдительность. Всю дорогу он думал над убитым. Жизнь круто изменилась после тех далеких событий. Уже пять лет прошло, и чем дальше, тем становилось хуже. Поначалу все задавали вопросы: откуда, почему, что случилось, где армия? А когда армия пришла, и большая её часть превратилась в ходячие трупы, вопросы отпали сами собой. Не живые, но и не мертвые, они гнались только за плотью, как слуги дьявола, оборачивая каждого попавшегося на свою сторону. Судный день, для многих и большинства наступил. Города и целые страны впадали в молчанье спустя всего лишь десять дней с момента объявления о начале эпидемии.
Где было начало этой истории, сегодня никто не знает. Было объявлено об эпидемии какого-то нового вируса, просили воздержаться от поездок в Азию и прочая, всем приевшаяся ерунда. По началу так и было, никто не обратил на это сильного внимания, пока не стали говорить о фатальности и необратимости заражения. В среднем после заражения человек жил ещё пять шесть дней, после чего умирал, и любой врач без ошибки смог бы констатировать смерть, однако человек продолжал двигаться и управляли им только инстинкты. Есть, чтобы жить, хотя слово жить совсем не подходило к ним. Но дольше всего умалчивалось о том, как распространяется вирус. Когда эта тайна вырвалась на экраны телевизоров, в эфиры радиостанций и на полосы всех газет и журналов мир охватила паника. Хаос сжигал все ещё до прихода вируса. Также произошло и с этой страной. Когда люди узнали, какова цена заражения, то стало и вовсе не понятно, кто страшнее: мертвый или живой. Живые резали живых, в то время как мертвые съедали оставшихся. С тех пор прошло мучительно долгих пять лет. За это время человек, как самое приспосабливающееся существо, научился жить и в таком мире. Оставшиеся в живых верили легендам и слухам о том, что где-то на севере есть город за огромной стеной. И это единственное место на Земле, в котором можно чувствовать себя в безопасности. Или что какой-то остров превращен в укрепленную крепость. Но никто не знал об этом наверняка, и тем более никто этого не видел. Многие уходили искать подтверждение мифов, но никто ещё не возвращался, чтобы опровергнуть их. Может быть, они нашли то, что искали, и осели там. Всем хотелось верить именно в это.
Лес подошел к концу, меж деревьев уже проглядывались пустыри, лежавшие дальше к северу. Солнце приблизилось к горизонту и окрашивало небо в ярко красные тона. Выбравшись наконец-то из леса, лучник вновь натянул тетиву. Хоть идти здесь было и легче, но опасности становилось больше, поскольку в открытом поле, ты слишком легкая мишень. Опыт научил его обходить высокую траву и темные канавы, так как никогда нельзя быть уверенным, что в них кого-то не окажется. Двигаясь точно на север, он уже видел невысокие, но достаточно крепкие стены поселения. Прибавив шагу, чтобы успеть, он вышел на дорогу, ведущую к воротам. Постепенно небо темнело, и на стенах зажглись небольшие, но мощные, чтобы осветить землю метров на пятьдесят, прожекторы. С одной стороны это был риск, так как свет хорошо виден издалека, и если не всякий человек рискнет нападать на маленький город, то мертвецы, заполонившие этот мир, думать не будут. За год существования, маленькая деревня стала зваться домом для почти трехсот человек. Была своя больница, и даже школа. Детей учили всему что могли, но главной дисциплиной было «выживание». Также были машины, несколько дизельных генераторов и даже двенадцать солнечных панелей, которые в хорошую погоду давали городу необходимое для существования количество электроэнергии.
Приблизившись на расстояние в сто метров, охотник снял с тетивы стрелу, осторожно убрал её в колчан за спиной. Перекинув лук через голову, аккуратно пристроил его рядом с колчаном. К этому моменту фонари выхватили его из темноты и окатили ярким белым светом. Люди на стене направили на него свое оружие: не всегда знаешь чего ожидать даже от одинокого путника. Один из охранников заговорил достаточно громко, чтобы охотник мог его расслышать:
- Назовись.
- Романов, - также громко ответил охотник, скидывая капюшон с головы, чтобы постовые лучше могли его разглядеть. На вид ему было около тридцати, крепкий, лицо покрылось щетиной. Зеленые глаза выглядели неестественно яркими, контрастируя с темными волосами. Он не сомневался, что его узнали, но пропускать в город, не спросив имени, было не положено, как и нельзя было впустить без обязательного досмотра.
Стражи на стенах опустили оружие, раздался скрежет, и ворота начали открываться. Охотник двинулся вперед, бросив взгляд на стену. Говоривший с ним исчез, и он знал куда. Пройдя за металлические ворота, которые всегда держались закрытыми, но на ночь ещё и укреплялись тяжелой техникой в лице трактора «Беларусь», лучник поздоровался с охранниками легким рукопожатием.
- Что-то ты долго в этот раз. По магазинам, что ль шатался? – со смехом проговорил один из них.
- Да, новая коллекция, знаешь ли, - улыбнулся Романов в ответ, указывая на свои грязные армейские штаны.
За воротами сразу повернув на право и зайдя в небольшое помещение, он скинул рюкзак, колчан и лук на стол. В комнату вошел человек со стены, и, улыбаясь в свои широкие усы, приветливо махнул рукой:
- Дима, что же так долго? Мы ждали тебя ещё вчера утром.
Евгений Петрович, так звали этого человека, в прошлой жизни командир военной части, сегодня возглавлял оборону города. Дмитрий всегда тепло относился к нему и даже считал другом. Добрый и мудрый, он не раз помогал охотнику хорошим советом. А его знания тактики и ведения боя неоднократно спасали город от нашествий мертвецов. Здесь же жили и его сослуживцы - ветераны, умелые ребята, отлично представлявшие, что такое бой, как с живым, так и мертвым противником.
- Непредвиденные обстоятельства. В карты нужно внести изменения. Мост к городу полностью обвалился, теперь там ни пройти. Пришлось искать переправу. Нашел несколько лодок, причалил их у бывшего понтонного моста. Если будешь кого отправлять, скажи им об этом.
- Значит, моста больше нет, - задумчиво произнес Петрович, заметно погрустнев, - А ведь мы хотели вытащить с города ещё машин…
- Зачем нам ещё машины? – скидывая рубаху и майку, поинтересовался охотник.
Ответить командир не успел, в комнату вошел врач, и, поприветствовав Дмитрия, начал осмотр.
- Поговорим об этом завтра, Дима. Зайди ко мне утром. А сегодня отдыхай. И да, ты нашел что искал? – разворачиваясь к входной двери, сказал Петрович.
- Все нашел.
- Молодец, это хорошо, - слегка задумчиво, кивая головой, проговорил старый солдат. И вышел из комнаты.
Врач бегло осмотрел тело лучника на наличие порезов, укусов и прочих травм. Справился о самочувствии и головных болях, об усталости. После чего записал данные в карточку, объявив, что осмотр закончен.
Выйдя на улицу, Дмитрий обратил внимание, что трактор уже подпирает ворота, значит, времени больше десяти вечера. Зимой ворота закрывают в восемь. На улице было немного народу, да и вряд ли вообще можно сказать много о трех сотнях. Вспоминая прошлую жизнь, когда на городских праздниках собирались тысячи людей, триста никогда не будет казаться чем-то грандиозным. Пройдя метров четыреста вдоль улицы, охотник свернул в маленькую улочку между домов. Вскоре он оказался на небольшой круглой площади, на одной из сторон которой стояло двухэтажное здание, с белым фасадом и маленькими аккуратными колоннами. Справа от входа был нарисован большой красный крест, сообщающий, что в здании находится больница. Осторожно открыв старую скрипучую дверь, Дмитрий проскользнул внутрь. Пройдя до конца коридора, свернул налево и сразу же вошел в кабинет. За столом сидел пожилой человек, в белом халате, устало подняв голову, он посмотрел на вошедшего затуманенным взором. Но как только понял кто перед ним, тут же вскочил на ноги:
- Дима, ты вернулся! Удалось?
Охотник запустил руку в рюкзак и осторожно достал оттуда несколько коробок, ставя их на стол перед врачом.
- Все как вы просили, док. Надеюсь, это поможет.
Надев на глаза очки, доктор стал быстро распаковывать коробки и читать названия лекарств. Он беззвучно шевелил губами, иногда кивал головой. Когда все коробки были изучены, эскулап поднял глаза на лучника.
- Да, я думаю, это поможет. Теперь у нас больше шансов, - врач подошел к двери и махнул кому-то рукой, приглашая войти, – Теперь у больных есть надежда, Дима. Благодаря тебе.
В комнату вошла женщина санитарка, или просто тетя Лена. Врач дал ей указания, которые показались Романову малопонятными, она подхватила коробки и быстрым шагом куда-то их понесла.
- Много работы. Спасибо тебе ещё раз, – похлопав парня по плечу, доктор направился следом за своей помощницей.
Закрыв рюкзак и накинув его на одно плечо, Дмитрий вышел из здания больницы. На верхнем этаже, где располагались комнаты для больных, зажегся свет - наверное, начали давать лекарство. В городе вспыхнула эпидемия лихорадки, точное название Дима и не запомнил, да и от него этого никто не требовал. Задача охотника – найти лекарства. Которых, собственно, никогда не хватало. Пришлось прочесать все ближайшие поселки и города. Они были давно брошены и разграблены, но шанс найти там что-то полезное, был всегда.
Каждый раз вылазки проходили с переменным успехом. Предыдущая была провалена полностью. Мало того, что они не нашли необходимых антибиотиков, так ещё потеряли многих славных ребят. Главной опасностью всех населенных пунктов давно стали толпы мертвецов, которые берут количеством, загоняя в ловушки и появляясь там, где им совсем не место. Поэтому на этот раз Романов пошел один, чтобы не рисковать чужими жизнями, одному проще рассчитывать силы, и знать, что если убегаешь, никто не погибает из-за тебя. И пошел он дальше, чем планировалось. Охотник направился туда, где мертвецов больше, чем здесь, туда, где точно есть не разграбленные аптеки. В самый большой город этой области, город Рязань.

Боги там прекрасны и суровы,
Демоны – лукавы и жестоки,
Их жрецы бесстрастно круглощёки,
В одеянье жёлтом и багровом.

Там цари – владыки Поднебесной,
Слуги же их льстивы и угодны,
Палачи искусны в подноготной,
А народ как всюду – раб безвестный.

Мудрость там порою бессловесна,
Словно искра промелькнёт во мраке,
Выразимая в одном лишь знаке –
Глубже чем разверзнутая бездна!