Писатель должен писать

Мальчик тоже был из города родом.Точнее-теперь уже юноша.Обстоятельства сложились так что ему пришлось покинуть город в день своего шестнадцатилетия,теперь ему было 20 и он вернулся что бы сдержать обещание которое раньше дал ей.
Он шел по улицам детства,под серым небом,мимо облезших домов и чахлых деревьев-но не видел их.Все его мысли были только о ней.
Когда ему было 10 а ей 9 они познакомились,подравшись прямо в серой уличной пыли рядом с какой-то лавчонкой. Когда ему было 16 а ей 15 он покинул город обещая вернуться за ней ,наслаждаясь напоследок нежностью ее кожи,хранящей тонкий запах меда,рыжими кудрями,нежной мягкостью ее грудей-а она обещала ждать.
Она была особенной.Элиза.
От времени ее дом еще больше облупился и постарел.Плющ который когда-то пышно стелился по стене сейчас был сухим и желтым.Мертвый плющ,мертвый город с мертвыми людьми.
Но это было не важно. Он три раза стукнул в ее дверь и три раза екнуло его сердце.Он ждал ее и она вышла но он не смог ее узнать.
Ей было 19 но она уже стала старой телом и душой.Все что когда-то в ней было тонкого,рыжего,медового и хрупкого, облезло,исчезло, уступив место дряблости тела и пустоте в глазах.Когда-то эти глаза были голубыми но сейчас они выцвели и стали серыми-как и все в городе.
-Я вернулся за тобой,Эльза,-сказал бывший мальчик.
-Я тебя не ждала-ответила новая Эльза.
Мальчик ушел.Всю ночь он гулял один по городу и думал.Он все еще любил Эльзу но ту Эльзу которой больше не было-тонкую как тростинка,гибкую и злую как змея,ту чья кожа пахла медом.
На следующее утро он опять пришел к ней.
-Уходи,Дин,-сказала Эльза.-Ты же видишь что я умерла.
-Ты только спишь и видишь кошмар-ответил Дин.
Ночью они уехали из серого города вдвоем. Видевшие их удивленно шептались недоумевая,что молодой красавец нашел в этой дурнушке. Но не Дин не слушал злой шепот.Он снова нашел свою Эльзу,научившись видеть ее памятью сердца в этой дебелой,крупно костной девушке идущей рядом.

И жертвую своим досугом,
Да что там, жизнию своей,
Чтоб площадь отыскать у круга,
Как у обычных площадей!

Меня давно сомненье гложет,
И на табличке: «Делай так!» –
Звучит как истина, но всё же,
Уводит ум в глубокий мрак.

И не доволен я работой,
Окружность – линия, но в ней,
Непостижимое есть что-то,
Для человеческих очей.

И в кривизне её таится –
Изъян, в котором прямота,
Как зачарованная птица,
Летит по кругу в никуда.

И вновь я вписываю грани –
Многоугольною фигурой,
И обхожу сей круг как странник,
Своею поступью понурой.

Невыносимые приделы,
У этой каверзной задачи,
Но я вперёд шагаю смело,
Не в силах поступить иначе.

И выхожу я за границы,
Где кривизна с углами в розни,
А мне так хочется стремиться,
Уладить склоки их и козни.

О святотатстве грезят мысли,
Моё безумье как блаженство,
Я верю, что могу исчислить,
Окружность точно совершенство!

Он вспомнил, как они с Маришей ездили в отпуск, в Прагу. Было жаркое, знойное лето. Она снова страшно нервничала, потому что все шло не по плану. Фил же был спокоен. Он благодушно улыбался ей, зная, что так бывает всегда и что не стоит загадывать заранее – все равно ведь не получится. Не получится не совсем, просто будет по-другому.
Мариша была не такой. Она наперед знала, что найдутся проблемы. Всегда была готова к поворотам судьбы, свято верила в неотвратимость неудач.
Когда ехали в отпуск, она беспокоилась, что родители откажутся присмотреть за дочкой, что мама заболеет или, не дай Бог, Маруська.
Беспокоилась, что мест не будет в самолете, или что будут, но неудачные. Боялась, что забудет дома паспорт, поэтому по десять раз проверяла, точно положила ли его.
Когда она устраивалась на новую работу, боялась, что начальник окажется козлом, или коллектив – сборищем недоумков, или же наоборот – начальник будет добрым, отзывчивым, интеллигентным человеком, но ее сочтет недалекой и необразованной.
Машку когда в садик устраивала, все охала, что воспитательница может оказаться жестокой, бездушной, невоспитанной женщиной. Что дети могут быть больными или грубыми, что питание будет плохое.
И когда что-то из этого подтверждалось, например: по прилету выяснялось, что номер, который она хотела, занят, или в садике воспитательница оказывалась слишком молодой, или один из коллег был любителем пошлых шуточек, она победно констатировала: «Я же говорила!»
Скорее для самой себя. Она боялась неожиданностей и не любила сюрпризы. Ей лучше было наперед знать, угадать, предвидеть любую возможную неудачу, чем верить в лучшее и неожиданно получить вместо радости кучу проблем.
Она говорила часто: «Если долго что-то идет хорошо, значит жди беды. За все всегда рано или поздно приходится платить, в том числе и за счастье».
«Эх, Мариша, если бы ты знала, как ты была права», - подумал Фил, но тут же тряхнул головой, отгоняя от себя эту мысль. Горло уже начало сдавливать, но он молодец, быстро опомнился. К черту, к черту. Надо было срочно отвлечься.
Услышав чавканье на заднем сидении, он глянул в зеркало.
- Вера! - укоризненно произнес он и отвел взгляд. Она постоянно ела. Постоянно – это значит почти всегда. Разве что, когда она спала, ее челюсти прекращали привычные жевательные движения.
Ему по сути было все равно – ну хочет, ну пусть ест. Работа обязывала.
Девочки должны держать себя в форме. Вера же и так стандарту не соответствовала, так еще и умудрялась усугублять.
- Да что я? – возмутилась она. – Это просто жвачка!
Но он ее уже не слышал. Мысленно он вернулся в летнюю Прагу.
Когда они с Маришей катались в трамвайчике по старинным узким улочкам, она замечала маленькие магазинчики, причудливые названия, старинные скульптуры, а он видел все то же самое – машины с тонированными стеклами, сутулых парней с мрачным взглядом, молодых девчонок, улыбающихся с лишком призывно, слишком фальшиво, имеющих слишком глубокое декольте.
Он сразу подмечал все возможные точки даже в незнакомом городе, мысленно анализирую уровень услуг, автоматически отделяя городскую элиту от элиты для туристов.
Он силился не обращать на это внимания, нарочно отворачивался и занимал голову другими мыслями, другими впечатлениями. Но, если ты окунулся в этот омут, ты больше не станешь прежним.
«Ждет, никуда не делся», - подумала про себя Маша, увидев зеленые «Жигули». Сильнее толкнув худенькой рукой тяжелую дверь, она протиснулась в проём. Дыхание сразу стало превращаться в пар, а влажные волосы начали замерзать.
Сбегая по обледенелым ступенькам, она поскользнулась на каблуках и чуть не упала. Сердце тут же подпрыгнуло высоко, под самое горло, а ладони вспотели. В этот момент она краем глаза заметила, как дернулся водитель за рулем машины.
«Бойся, урод похотливый», - злорадно подумала она, все еще тяжело дыша от страха. Она сильнее укуталась в синюю дубленку, подбежала к машине и дернула за ручку двери.
В салон тут же проник пронизывающий до костей морозный воздух.
- Садись, давай, Машуня, не выпускай тепло! – крикнула на нее Веерка и шлепнула недовольно пухлыми губами.
Маша забралась в салон и нарочно сильно хлопнула дверью, тут же поймав в зеркале недовольный взгляд Фила.
Она сразу отвела взгляд, довольная своей выходкой. Ей нравилось изводить Фила маленькими пакостями. На большее она была не способна, она это знала, но даже бесить его этими мелочами было несравнимым удовольствием!
Она ненавидела его всем своим маленьким сердечком. Люди, не обладающие даром отзывчивости, нередко компенсируют его чувством юмора. У нее оно было, хоть и черное. Она мстила ему небольшими, но частыми дозами. Размеренно, методично. Она сравнивала свои действия со старинной японской пыткой, когда человеку в сыром холодном подвале капают на темечко ледяной водой. Конечно, это не производило такой эффект, но думать об этом было приятно. Ей нравилось быть жестокой. Не только по отношению к Филу, ко всему миру вообще. Как было сказано в ее любимом мультике: «Если мир отвернулся от тебя – ты должен отвернуться от мира!». Ей нравилась эта фраза. Она считала ее верной и ни в коем случае не хотела подставлять другую щеку.
Хотя за многое она не могла себя простить. Не хотела. В особенности за то, что ступила на эту скользкую дорожку. За то, что не пошла работать по профессии, как мама. Медсестрой, за копейки, за то совесть была бы чиста.
Тщеславие, жажда красивой жизни и богатства, привели ее сюда. К краю порочной чаши, которую ей предстояло испить до дна.
Это была и лень, и малодушие.
Маша была красивой, не глупой девушкой. И вполне могла учиться, могла поступить в институт, получить высшее образование, построить карьеру.
Семейной жизни она никогда не хотела, всегда верила в собственную независимость, хотела стать эдакой железной леди. Даже книжки читала такие, где главными героинями были сильные женщины, которые всего в жизни добивались сами, которых любили самые красивые и смелые мужчины.
Но, видимо, угодно было кому-то наверху, чтобы с Машей во время учебы в старших классах случилась большая любовь.
Да такая сумасшедшая и сильная, что терпеть не было сил.
Его звали Петр. Он был старше ее на много лет. Они познакомились случайно, на Новый год.
Она ловила машину поздним вечером. Времени до двенадцати оставалось в обрез, а еще нужно было успеть добраться до дачи, где ее ждали друзья с настоящим серьезным алкоголем, хмельные, веселые и абсолютно свободные этой волшебной ночью.
Волшебными ночами часто случаются чудеса. Она верила в чудо, ждала его. Но даже не подозревала, что оно окажется спрятанным в теплом кожаном салоне большой черной иномарки.
Красивый, голубоглазый, взрослый. Он заразительно смеялся и остроумно шутил. А еще говорил много интересных вещей, которых Маша никогда не понимала. Она замирала от восторга, кивала головой и поражалась, как точно, как красиво говорит ее спутник.
Это сейчас она понимала, что то был «дешевый понт», как было принято говорить в ее новом круге общения.
До дачи друзей они так и не доехали. Дорогу замело, и встречать Новый год им пришлось в его машине.
В ту ночь она стала взрослой. И после этого она уже не могла по-прежнему общаться со своими сверстниками, одноклассниками. Она даже с мамой не могла больше найти общий язык. Потому что с этого момента она поставила себя на ее уровень. Она поднялась в своих глазах до той черты, после которой ее уже не могли ни к чему принудить.
Она открыла в себе новое, женское. То, чем она могла чувствовать, что для нее лучше, не слушая чужих советов.
Учеба отошла на второй план. Ее закружила взрослая ночная жизнь. Вечеринки в дорогих клубах, на которых она была звездой, роскошные номера в отелях, иностранные машины, иностранные деньги.
Ее новые друзья относились к ней как к равной. Её уважали, ей восхищались.
Эти чувства пьянили её и засасывали.
Но, вместе со школой, кончилась и ее новая жизнь.
Все произошло по известному всем сценарию. Банально и больно.
Она забеременела от Пети.
Родителям не сказала ни слова. Не посчитала нужным. Зато Пете сказала сразу. Потому что любила и была в нем уверена. Она считала, что узнав о ребенке, он жутко обрадуется, сделает ей предложение и она сразу же поженятся. Она где-то слышала, что если девушка беременна, то расписывают сразу.
А потом они отправятся отдыхать заграницу на медовый месяц, где будет белый песок и голубое чистое море.
Много чего думала Маша в тот день, перед самым важным разговором.
Но Петя ничего подобного ей не предложил. Он принял это известие совершенно спокойно, ничуть ему не удивился и так же спокойно предложил ей сделать аборт. Потому что он сам давно женат, детей уже имеет и еще дети ему не нужны. Тем более разводиться с женой он не собирается – это вредно для бизнеса.
А если маленькая Маша рассчитывала на что-то другое, то она смело может отваливать.
Так прямо и сказал.
И Маша отвалила. Аборт, конечно, сделала – куда ей с ребенком в мамину малогабаритку!
Экзамены сдала с горем пополам – и то, благодаря шпаргалкам, которые писала полночи дома. Да и это она делала без всякого энтузиазма.
Когда она поняла, что поступить с тем набором знаний и таким аттестатом она никуда не сможет, было уже поздно.
Её одноклассницы счастливо волновались по поводу вступительных, ходили в кино со своими глупыми мальчиками. А она смотрела тупым взглядом в окно и нервно жевала фильтр сигареты.
Прятаться от мамы она давно уже перестала, да и мама потеряла всякую надежду вразумить дочь, и больше с наставлениями к ней не приставала.
Маша очень быстро постарела. Так ей казалось. В ее жизни уже всё было – большая любовь, боль расставания, красивые машины, деньги, страстные ночи, беременность даже была. Теперь ей не оставалось ничего, кроме как завершить свой жизненный путь.
Смысла жить дальше не было. Она не плакала, не билась в истерике. Просто тихо и спокойно осознавала, что больше в её жизни не будет возможности добиться всего самой, или встретить такую же сильную любовь. Не ради чего было землю топтать.
Но покончить с собой оказалось не так-то просто. В аптеке ей не продавали сильнодействующие препараты, поэтому идея наглотаться таблеток и уснуть отпала. Вены резать она не хотела – страшно представить, что почувствует мама, когда увидит свою дочь в ванне, полной крови и с развороченными как вареная сосиска руками.
Прыгать с крыши высотного дома она тоже не хотела. Вернее, сначала хотела, но после нескольких неудачных попыток вылезти на крышу затею эту бросила.
Да и опять же – мама будет не в восторге от вида кровавого студня на асфальте.
А вечером мама сказала ей, что подала её документы в медицинский колледж. Маша смирилась и пошла учиться. Безрадостно и бесцельно.
Но уже в середине обучения она поняла, что не может так жить. Не может каждый день есть вареную картошку и салаты «Оливье» по праздникам. Не может одеваться на рынках в эти бесформенные тряпки.
Она успела привыкнуть к той красивой жизни, что была у неё, пусть и не долго.
Тогда она сама купила газету, открыла её на странице «Досуг», выбрала наиболее приглянувшееся объявление и позвонила.
Машину качнуло на повороте и Маша ударилась головой об стекло. Резко вынырнув из воспоминаний, она вонзила свой ненавидящий взгляд в спину водителя.
Костяшки пальцев побелели – до того сильно он держал руль.
Они уже около пятнадцати минут мчались по заснеженной дороге, а у Фила перед глазами до сих пор стояли ее худые ножки. В облегающих голень, сапогах на длинной острой шпильке - они так неловко скользили на ступенях!..
Он вдохнул ртом и выдохнул через нос.
В ушах звенело от громкого хлопка дверью. Она специально это делает, совершенно точно.
Ну и пусть. Это самое меньшее, что она имеет право сделать по отношению к нему. Он же сам желал себе за содеянное смерти.
«Смерть есть избавление, а не наказание», - с иронией подумал он и резко крутанул руль, выходя на поворот.
Подумать только, когда-то он даже не задумывался о таком повседневном явлении, как смерть.
Она не ужасала его и не погружала в раздумья. Проще сказать – смерть не интересовала его вовсе. Она просто не существовала в его жизни.
Оба родителя были живы, равно как и бабушка с дедушкой по линии отца. По материной линии он их не знал, а значит, и повода для беспокойства не было.
Он глянул в зеркало заднего вида и сглотнул. Вера рылась в сумочке, то доставая, то складывая обратно косметику, духи, перчатки и все то, что она каждый день таскала с собой. Женщины часто перебирают содержимое своих сумок от скуки. Маша хмурила тонкие брови и смотрела в окно, скрестив руки на груди. Дублёнка собралась складками, и ее подол едва доставал до середины бедер, открывая взгляду ее маленькие острые коленки, обтянутые эластичными колготками. Или чулками. Он впился взглядом в её ноги, чувствуя, как рот наполняется слюной. Сейчас Фил все отдал бы, чтобы узнать, что же всё-таки на ней – чулки или колготки?.. Ему до удушья хотелось прикоснуться к ее ногам губами, почувствовать запах ее нежной кожи.
Фил сморгнул наваждение и вернул свой взгляд дороге, по обеим сторонам которой лежал позолоченный фонарным светом снег.
- Ну, наконец-то, - нарушила тишину Маша. Её голос вернул Фила к реальности. Действительно – почти приехали. За поворотом показалась высотка. В этом доме, на седьмом этаже находилась их штаб-квартира, как в хорошем настроении называла её Валентина.
Подъехав к подъезду, Фил заглушил мотор и уронил руки на колени. Девушки защелкали дверьми, выбираясь из машины, каждая со своей стороны.
Как только дверцы хлопнули, Фил закрыл лицо обеими руками и шумно втянул ртом воздух, как если бы у него неожиданно защемило сердце.
Но сердце не щемило. Он вообще, в последнее время, не испытывал никакого дискомфорта, связанного со здоровьем.
Ему даже начало казаться, что все его страдания и терзания надуманны. Он уже не знал, как сильнее унизить себя, как сделать себе ещё больнее. Да и сомневался, возможно ли это вообще.
Посидев пару минут в тишине и одиночестве, он всё-таки вышел из машины и поднялся в квартиру.
Она была очень просторная и светлая. Паркет в коридоре отзывался стуком из-под ног - радостным и частым, если по нему весело бежали чьи-то легкие ноги. А если на идущего давил непомерный для него груз, то стук становился угрожающим и тяжелым.
Коридор одной стороной закруглялся и сводил на себя двери в комнаты девушек, а другой стороной поворачивал на кухню, которая была соединена со столовой и одновременно являлась кабинетом Валентины.
Валентина сидела на кухне за дубовым массивным столом в черном кожаном кресле. На столе стоял телефон, валялись различные бумаги – сделанные ею записи, вырванные листки из блокнотов и календарей, квитанции об оплате и многое другое.
Помимо бумаг на столе стоял старинный графин. Не то чтобы очень старинный, но родом из сороковых, как минимум.
Он был наполнен коньяком. Валентина понятия не имела, как именно нужно хранить коньяк, но ей уж очень нравилась эта тяжелая рельефная бутыль. Она была в восторге ото всего вычурного, дорогого. Видимость богатства – это то, чем Валентина себя окружила.
Фил про себя назвал Валентину «мадам». Это было нечто среднее между «мамкой» из девяностых и чем-то более уважительным, чем-то, что имеет большее отношения к бизнесу как к таковому. Да и себя Фил считал не «сутером», как звали его за глаза девчонки, а охранником. И Марише почти не приходилось врать.
Девушки уже попрятались по своим комнатам, переодеваясь и готовясь воевать в очереди в душ. Фил прошел по коридору в сторону кухни. Он двигался медленно, чуть сутулясь, так и не сняв куртку и обувь, лениво переставляя ноги. Шаги его были тяжелыми, но почти не слышными. Руки с мороза из карманов джинсов он так и не доставал.
- Всё хорошо? – спросила Валентина, не поднимая головы и продолжая что-то записывать на клочке бумаги.
- Всё хорошо, - ответил Фил, заходя на кухню.
Он упал на кожаный диван, на котором валялись какие-то вещи, кем-то забытое полотенце, и закрыл глаза.
От полотенца, уже высохшего, исходил знакомый, почти родной запах фиалок. Он заставил Фила улыбнуться, веки его дрогнули, словно во сне.
Почувствовав на себе пристальный взгляд, он открыл глаза. Валентина выжидающе смотрела на него поверх очков.
Фил скривился и приподнял бёдра, залезая в карман. Подниматься полностью было лень. Он вообще в последнее время стал каким-то заторможенным.
Выудив на свет стопку денег, он бросил её на стол и уронил бёдра обратно на диван, оставаясь лежать так, чуть ли не съезжая с дивана.
Пока «мадам» считала деньги, он сунул руку за пазуху и достал из внутреннего кармана флягу. Открутив крышку, он поднес холодный металл к губам и опрокинул её. Огненная жидкость просочилась в его рот, наполнила его и скатилась по горлу в пустующий желудок.
Войдя в комнату, Маша села на диван и стянула сапоги с усталых ног. Тут же встала и вылезла из платья, оставаясь в синем кружевом белье и чёрных чулках.
- Привет, - улыбнулась ей Олеся и потянулась. Она только что проснулась и её тело ещё не остыло от теплоты постели.
Волосы, хоть и были не расчесаны, всё равно лежали так, что лучше их не уложил бы ни один стилист. Естественность – это был её конёк. Она была прекрасна в своей домашней реалистичности. Теплая, родная, она покорила этим не один десяток мужчин. Сероглазая, умная не по годам девушка.
Наверное, поэтому они и сошлись с мадам. Они обе были целеустремленными и расчетливыми.
Это в ней Машу особенно привлекало. Она тянулась к ней, как к эталону женственности, как к своему идеалу.
- Привет, - отозвалась Маша, снимая с себя бюстгальтер и чулки. Она достала из шкафа мягкий банный халат кораллового цвета и взяла с полки полотенце.
- Как всё прошло?
- Нормально. Единственное, ездить с ним в одной машине – для меня это пытка!
Олеся достала из тумбочки пачку сигарет и закурила.
- Почему?
- А то ты не знаешь! – Маша иронично усмехнулась. – Когда я сюда пришла, меня никто не предупреждал, что мой сутер будет мной пользоваться, когда ему вздумается.
Олеся промолчала. Она не хотела говорить на эту тему. Она знала, что произошло, и сама не могла понять Фила. Для неё он был не Фил, а Гриша. Они знали друг друга много лет, он был для неё другом. Она не знала более чуткого, отзывчивого и жизнерадостного человека, чем он.
Та злосчастная автокатастрофа очень сильно его подкосила. Да и это можно понять – он в одночасье потерял и жену, и дочь.
Как он их любил…
Олеся смотрела и завидовала их счастью белой завистью. А какой счастливой была Марина! Она не знала её до их с Гришей свадьбы, но познакомившись, полюбила её как сестру. Конечно, Гриша строго запретил её рассказывать Марине, чем она занимается, поэтому ей приходилось поддерживать легенду. Для Марины Гриша работал охранником в стриптиз-баре, в котором танцевала Олеся.
Марина никогда не ревновала его, а он никогда не давал повода. Они с Олесей стали живым примером того, что дружба между мужчиной и женщиной существует.
А потом её не стало. Её и их малышки, Маруси, Машеньки. Ей было три года, когда всё случилось. Тогда-то Гриша и начал пить. Он стал мрачным, не смеялся и крайне редко улыбался. Стал полностью пустым. И глаза его потухли, и голос стал бесцветным. Шел уже четвертый год с момента аварии, а он до сих пор не мог оправиться. Всё, конечно, было уже гораздо лучше, Олеся это видела. Видела, как в нём снова просыпаются чувства, как он начинает меняться, как смотрит на Машу.
Маша. Она стала той веревкой, которая потянула его наверх со дна, из пропасти, в которую он так старательно себя загонял.
Он не умел проявить к ней своих чувств. Может из-за ощущения вины, а может он просто забыл, как это делается. Но в один из вечеров он навсегда перечеркнул саму возможность их с Машей отношений.
Он был пьян. Пьян настолько, что его шатало от стены к стене. Маша никогда особенно не проявляла к нему симпатии, а этот день так и вообще демонстрировала своё презрение. Он не сдержался. Его переполнила злость, обида, ярость. Алкоголь еще сильнее подогревал его кровь. Он взял её силой. Маша тогда пообещала, что никогда его не простит. И она не простит – Олеся знала это. И Фил это знал.
Маша глянула на Олесю и быстрым шагом пошла в ванную. Она не понимала, почему Олеся так себя ведёт. Будто ничего ужасного не произошло. Будто это нормально. Хотя, откуда ей знать, может и Олесю он тоже насиловал? Может все здесь просто к этому привыкли.
Пока тёплые струи омывали её стройное тело, она думала. Думала о том, что снова влипла в историю. Деньги, конечно, хорошие. Она многое, что теперь могла себе позволить, не говоря уже о том, что она смогла делать для мамы. Но, тем не менее, она прекрасно понимала, что найти любовь ей не удастся, пока она находится здесь. А любви хотелось, как и любой девчонке. Она часто представляла себе перед сном его – красивого, темноволосого, с выразительными глазами и приятным голосом. Сейчас, почему-то, вместо привычного образа принца, перед её глазами появился Фил. Она раздражённо моргнула. Что ещё за новости?
Маша вылезла из ванны и насухо вытерлась махровым полотенцем. Тряхнув мокрыми волосами, она вышла из ванной и зашла на кухню.
Покосилась на Фила. Он лежал на диване, опершись на локоть и прикрыв глаза.
- Опять нажрался? – язвительно бросила Маша, выжимая волосы прямо на пол. – Что, кого на этот раз возьмешь? Может Олеську? Она как раз проснулась…
Фил открыл глаза. Они в момент потемнели. В них отчетливо плескалась злоба.
Он злился на себя и на неё. Злился на водку во фляжке, злился на Валентину, которая всё так же продолжала сидеть за столом.
Он медленно сел, не отрывая от Маши взгляда.
Маша холодно глянула на него.
- Так что? Уже определился?
- Да, - сухо ответил Фил вполголоса.
Эта интонация заставила по Машиной коже забегать мурашки под халатом. Ей стало не по себе.
- Тебя и возьму, - жестко произнес он, хватая её за плечо.
- Отпусти, мне больно! – вскрикнула Маша и жалобно уставилась на мадам, думая, что она мешается. Но ей было всё равно. Она продолжала заниматься своими бумагами, будто прямо под её носом ничего не происходило. Пальцы Фила продолжали сжимать её руку.
- Я закричу!
- Кричи.
- Аааааа! – Маша закричала и замолчала, уставившись растерянно на Фила. – Ааааа! – повторила она, но никакой реакции не последовало. Никто не вышел из комнаты. Валентина по-прежнему не поднимала глаз.
Фил грубо толкнул её к двери из кухни.
- Одевайся!
- Зачем?
- Я сказал, одевайся.
Смелости у Маши тут же поубавилось. Сердце застучало как сумасшедшее, его удары отдавались в висках, путая мысли.
И зачем она его провоцировала? Знала ведь, что он скотина. Ублюдок. Она ворвалась в комнату, с трудом сдерживая слезы.
- Что случилось, малышка? – с балкона выглянула Вера, жуя творожное кольцо. Она снимала с балкона постиранные вещи.
- Ничего! – крикнула в ответ Маша, натягивая платье.
Ничего. Ничего не случилось. Всё как обычно, в порядке вещей.
Она поедет. Поедет, потому что у неё нет другого выбора. Валентина всегда будет на его стороне, она давно его хочет затащить в свою постель и будет всячески ему потакать. А девчонкам всё равно. Им своих забот хватает. Она поедет к нему, чтобы лишний раз ткнуть его мордой в грязь.
Её лицо прояснилась. За свою жизнь она научилась быть циничной. Она поедет и сделает всё так, что Фил ещё долго будет жалеть о том, что сделал.
Она влезла в сапожки, застегнула молнию. Нижнее бельё она одевать не стала – смысл? Да и незачем перед ним красоваться. Поправив шелковое платье и мокрые волосы, она последний раз глянула в зеркало и вышла из комнаты, захватив сумочку. Фил стоял у входной двери.
Она прошла мимо него с высоко поднятой головой и прошла к лифту.
Она слышала позади его шаги, но так, ни разу и не обернулась, пока они спускались к машине.
Он сел за руль, несмотря на то, что выпил. Он так делал достаточно часто, поэтому все, включая Машу, уже давно к этому привыкли.
Она забралась на заднее сиденье и закурила. Он молча завел мотор и машина тронулась с места.
Маша смотрела в окно и не разбирала дороги. Её голову занимали мысли о своей судьбе. Когда она успела так оступиться? Когда она стала такой? Она спокойно ехала в машине с ненавистным ей мужчиной к нему домой, чтобы дать ему всё, что он попросит. Просто так, ни за что.
Они ехали долго, часто поворачивали, уходили во дворы. Наконец машина остановилась у высокого панельного дома.
Фил вышел из машины, не сказав ни слова. Маша вылезла вслед за ним. Он набрал код на домофоне и они вошли в просторный светлый подъезд. Этот дом был одним из тех, где постоянно дежурят консьержки, где всегда чисто, уютно, постелены ковровые дорожки, а на этажах стоят цветы в горшочках.
Фил жил на девятом этаже. Открыв тяжелую металлическую дверь, он пропустил её в квартиру.
Она прошла внутрь, цокая каблучками по паркету. Оглядевшись, она приметила ванну.
- Я пойду, приведу себя в порядок. Не будешь же ты набрасываться на меня, как животное? – бросила она и дернула на себя ручку двери.
Фил ничего не ответил и пошел в комнату, бросив ключи мимо полочки.
Они звонко ударились об пол. Маша проводила его взглядом, покачала головой и закрылась в ванной на щеколду.
Фил прошел в комнату и упал на диван. Перед диваном стоял журнальный столик, на нём стояла пепельница, полная окурков. Рядом со столиком валялись пустые бутылки, выпавшие из пакета, которыми тот был забит до отказа.
Он взял со столика пачку тонких сигарет, забытых какой-то ночной девушкой и закурил. От сигареты исходил какой-то невероятно противный запах.
Его плечо самопроизвольно дернулось, а стеклянный взгляд замер на шершавых обоях.
Сначала было терпимо. Первое время после случившегося. Он пил. Вечер, день, ночь. Не мог остановиться.
Никогда раньше не пил, а тут как заставлял кто-то. Будто бы и успокаивало, будто бы и забывался, засыпал.
Потом третий день – похороны.
Народу пришло – толпа. Все в чёрном, стояли, причитали, плакали навзрыд с диким животным воем. Он тоже в чёрном был. Рубашка ещё со студенчества осталась. Так-то он сам чёрное не очень…
Слез почему-то не было. И ему казалось, что все вокруг косятся на него, осуждающе смотрят и думают про себя: не плачет, не жалеет, черствое сердце.
А может, думали, что он вовсе с катушек слетел. Кто его теперь разберет.
Хоронили в закрытых гробах. Он стоял как вкопанный, не мог пошевелиться, сказать ничего не мог. Смотрел в одну точку. Вот как сейчас.
Его тронуть боялись, плечом задеть случайно. Рядом даже не стояли. Даже родители.
Мать с отцом стояли вместе с Маришкиными родителями, дядей Славой и тётей Женей. Тётя Женя рыдала навзрыд, глаза были красные, узкие, как щёлочки. Дядя Слава был чёрен лицом, тяжел плечами, дышал шумно, молча. Ненавидел. Фил это чувствовал.
По спине катился липкий пот, волосы мокли на шее. Стебли цветов, что он сжимал в руках, превратились в кашицу. На лбу вспухла жила, пульсировали виски.
Перед глазами, как после смерти, пролетали картины их совместной жизни. Эти кадры начали мелькать почти сразу после случившегося и до сих пор не остановились.
День их знакомства: прохладный осенний вечер, только что закончился дождь. В квартире накурено и тесно. Дурным голосом Ленька Шивцов орёт песню под гитару. Запрокидывая голову, смеётся именинница – Алёнка Мазепова. Яркая, солнечная, стриженная под мальчика, в маленьком чёрном платье, с крупными белыми бусами на шее.
Губы красные, зубы жемчужные. Боря Уланов всё шутит, вино ей подливает. Парочки жмутся на балконе, запуская дым в квартиру. А вот и она – сидит за столом в уголке, поглядывает серыми глазами строго, но губы еле заметно вздрагивают в улыбке.
Волосы тяжёлые, от долгого пребывания в косе, волной спадающие по плечу. Юбка чёрная, а на ней – светлые волоски собачьей шерсти. Сидит, согнувшись пополам, упершись локтями в колени, неловко переступает ногами в туфлях на толстенной платформе.
Смотрит на него и брови хмурит, но больше шутливо. Он тогда не стал курить «травку» вместе со всеми. Не потому что не хотел, наоборот, очень хотел! Опозориться боялся, первый раз ведь.
Сразу заметил, что она на него смотрит.
«Нравлюсь?» - спросил мысленно.
«Как думаешь?» - будто взглядом ответила ему. А он не думал, он знал. Просто поиграть хотел. Сам ведь ещё ни разу не играл, чтоб по-взрослому. А тут по-другому и быть не могло.
Вышел на лестницу, будто покурить, хотя сам никогда в жизни не курил. Даже не пробовал. А она – за ним. Тоже – будто…
Он тогда её до дома проводил. Пешком через полгорода.
Или вот: родителей знакомят. Его оба родителя – профессора. Отец – биологии, а мать – математики. И её – мать швея-лекальщица, отец – слесарь разрядный.
Его Марина такая же – не пошла в институт после школы. Пошла на курсы машинистки, сама не зная, зачем. Закончила, работать в издательство пошла. Без особых амбиций карьерных. Он же – напротив. Высшее математическое образование.
Родители грызлись весь вечер. Её - громко говорили, искренне обижались и резко отвечали, а его – интеллигентно, намёками и полутонами. Только на Фила поглядывали, мол, кого же ты нашёл себе, сыночек?
А они с Маришкой сидели счастливые, смотрели друг на друга, да салаты за обе щеки уплетали.
Им нравилось смотреть друг на друга. Ему нравились ее волосы, затянутые в тугой хвост до пояса и брови тёмные, чётко очерченные. А ей нравились его короткие, тоже тёмные волосы, с торчащей чёлкой, и брови, странно сдвинутые к середине. От его смешливого выражения лица он на дурачка был похож. Это тоже нравилось.
Свадьба: Мариша вся в белом, торжественном. Платье пышное, рукава-фонарики, венок с фатой на голове, перчатки кружевные и корсет.
Ох, и намучился же он ночью с эти её корсетом!..
Перед свадьбой они специально брали уроки танцев, по настоянию Марины. У него в крови это было – и ритм, и такт, и темп чувствовать. Мариша же двигалась, как корова на льду. Отдавила ему все ноги, стулья вокруг сносила своими крутыми бёдрами. Злилась, краснела, ноздри раздувала, а он улыбался снисходительно.
- Ненавижу, когда ты так смотришь! – кричала она.
- Как? – он продолжал улыбаться и смотреть, влюбляясь сильнее.
Свидетелем на свадьбе был его лучший друг, Генка Кураев.
На похоронах он стоял позади и с опаской поглядывал на спину друга. То ли обморока боялся, то ли нервного срыва.
А на свадьбе раньше всех проснулся, всех гостей обзвонил, нашёл кольца, которые Фил потерял, стопку водки в него влил на голодный желудок – для храбрости, пояснил.
От этой храбрости Фила всё время нахождения в ЗАГСе мутило так, что в пору было свадьбу откладывать.
С выкупом невесты он тоже справился блестяще, обманув всех гостей и родственников. Филу вообще почти ничего делать не приходилось. Он никогда не обладал такой неуёмной энергетикой, никогда не умел так заводить публику, так шутить, чтоб смеялись все, даже те, кто шутки не понял. Гена был физиком-астрономом.
- Мы с тобой – два светила мировой науки! – говорил он, обнимая друга за шею.
- Да уж, светила… не столько светим, сколько коптим, - весело отзывался Фил.
Вообще Генка был излишне самоуверенным и смешливым. Мариша его не очень любила. Она вообще считала, что Фил не умеет выбирать себе друзей. И это было единственным, в чём его мать была с ней согласна.
Ей претили все эти праздные беседы, мех без причины, поэтому она была готова даже встать на сторону невестки, лишь бы убедить сына не общаться с друзьями, которые портят карму.
А когда Марина сказала «да», он словно дара речи лишился. Стоит, словно немой, глазами хлопает и молчит. Она тогда не на шутку разозлилась, ткнула его в бок острым локтём и зашипела в самое ухо: «Да! «Да» скажи, кретин!»
И выдохнул это, заветное слово. И сразу легче стало, и мутить перестало и всё встало на свои места. Вот так вот и должно быть. Вот Мариша, а вот я. И скоро, совсем скоро у нас появится третий. Сыночек или дочка. Всё в порядке. И этот порядок казался ему настолько удивительным и непостижимым – аж дух захватывало!
А теперь никакого порядка в его жизни не было. Более того – что-то страшное начала происходить с ним. Не правильное.
В ванной шумела вода. Маша. Маша – первое, чем он начал интересоваться после долгих лет пустоты и одиночества.
Этот интерес к другой девушке его очень пугал. От него болело внутри, от него он не мог уснуть и часто смотрел на фотографию Марины с Марусей. Прощения пытался просить, но как-то неискренне выходило. Он сам не понимал, что с ним твориться и заливал это своё непонятное состояние алкоголем.
Маша была полной противоположностью Марине. Разве что цветом волос они были схожи.
Маша была тоненькая, намного младше его, со вздернутым носиком и злыми глазками.
Но чем-то она его зацепила. Зацепила настолько, что он голову терял. А однажды потерял окончательно. И причинил ей такую боль, за которую сам себя простить не мог, не говоря уже о ней. И вот опять он делает тоже самое. И опять не может себя понять. И опять ему страшно.
Маша выключила воду. Она включила её специально, чтобы не слышать ничего из-за двери, и чтобы он не слышал, что она делает. \она накрасила губы ярко-красным, ресницы тушью, глаза подвела чёрным. Ну чисто распутная девка. А что? Пусть получит, что заказывал. Довольная собой, она щелкнула замком и вышла из ванной.
Вышла и замерла. Её взгляд приковали к себе фотографии, висящие на стене в коридоре. Она их не заметила сразу, а сейчас прямо в глаза бросились. Она подошла поближе, чтобы лучше рассмотреть.
На фотографиях была запечатлена семейная пара – молодой мужчина и женщина. Были еще фотографии маленькой девочки. Должно быть, их дочка. Красивая такая, с задорным взглядом, с двумя косичками. Что-то в ней ей показалось знакомым. Она перевела взгляд на другое фото. Она не сразу его узнала. Конечно же, этот мужчина - Фил. Никаких сомнений.
Только всё равно что-то в нём было не то. Он был не таким, каким она привыкла его видеть. И женщина. Женщина рядом с ним выглядела такой счастливой и так они вместе смотрелись гармонично, что было ясно – она счастлива, благодаря ему.
Голова закружилась. Она всё поняла. Сложила в одну картинку эти, ничего не значащие, фразы. Она тогда не придавала им значения, а теперь поняла. У Фила была семья. Он потерял её. И из-за этого, должно быть, он стал таким. А сколько раз Олеся пыталась ей намекать на это…
И она, Маша, ему нравилась. Совершенно серьезно, искренне.
Ей вдруг стало так стыдно, так мерзко от самой себя. Она вытерла ладонью губы, размазывая помаду по щекам, и заглянула в комнату.
Фил курил, обнимая себя рукой и согнувшись пополам.
В той же рук, в которой он сжимал сигарету, он держал фотографию.
Он гладил изображение большим пальцем, а губы беззвучно шептали: «Простите меня…»
Маша закусила губу и потерла щёку, пытаясь стереть остатки помады.
- Фил… - робко позвала она, не решаясь войти в комнату.
Он дернулся и положил фотографию лицом вниз на столик. Посмотрел на неё влажными красными глазами, хмельными от выпитого.
- Я вызвал тебе такси.

-Не,не слабо,-ответил я,и на следующий день пошел покупать все необходимое. Гипс по нынешним временам не так уж и дешев но я надеялся покрыть расходы выиграв спор. Потом я обложился порножурналами и различными дисками с записями конкурсов красоты.Не верьте тем кто скажет что "каждая девушка красива по-своему",стандарты красоты они для всех общие-ноги от ушей,сиськи размера №4 и при всем при том желательно блондинка.Вобщем,выбрал я образец и начал творить.Не смотря на то что заканчивал я художественный по классу скульптуры но только кому сейчас "церителли"местного разлива нужны вот и пахал днем в офисе а по вечерам,в подвле лепил ее.И до того долепился что бывало сижу днем в конторе,отчет для начальства кропаю а мысленно перед глазами-она,да и мыслишки уже не об отчете а о том как бы правильно складочку между бровями обрисовать что бы живой казалась.Месяц прошел и я закончил ее.Она наверное была красивой-по крайней мере ноги росли "от ушей",грудь была хорошего размера а ягодицы-подтянутые.Но только я в тот день плакал-может и красивая но не единой живой черты.Следующей ночью я разбил ее на тысячу мелких белых осколочков и начал работать снова.В этот раз я не смотрел не журналы,не диски-я вспоминал.Какая она-идеальная женщина Михаила Глазкова? Она "прекрасна как фирца и грозна как полки со знаменами".Я засыпал за работой и по ночам видел ее силуэт стоявший в потоках дождя.Просыпался и лепил то что увидел.Я сделал ее более молодой и более гибкой.Исчезли груди размера №4 .Ноги от ушей остались но стали тоньше,пропала монументальность,тело девушки все больше и больше начинало казаться живым.Только лица я до сих пор так и не смог увидеть,разглядеть в дожде.В офисе начальник обратил внимание на мой нездоровый вид и предложил взять отпуск чем я с благодарностью воспользовался.Что бы творить ЕЕ.Как бы это глупо не прозвучало ,но я дал ей имя-White Rain.Но ласково называл просто Бланкой.От своей девушки Дарьи я Бланку держал в тайне до поры но когда она приперла меня к стене с криками что я стал уделять ей меньше времени пришлось признаться что на спор с Денисом и Василием я решил слепить идеальную девушку.Сначала Дарья хохотала а потом пожелала увидеть Бланку.Я уже тогда чувствовал что дело пахнет керосином но отказать ей не сумел.Даша ходила кругами вокруг статуи рассматривая каждую мелочь,каждую деталь вроде гипсового кленового листка застрявшего в волосах Бланки или прочерченных линий на ее ладонях а потом сказала что я псих.Да-да самый натуральный.Да при том еще и педофил.Потому что если судить по параметрам статуи девушке которой принадлежит данное тело едва ли исполнилось 15 лет.Ох,как же мы тогда поскандалили....На следующий день я нашел Бланку разбитой.Не так уж сложно было догадаться кто это сделал.Я плакал над осколками,звонил Дарье и проклинал ее матерно и грубо.Потом нажрался как свинья. Пил я примерно неделю,не просыхая.По ночам я снова видел Бланку и звал ее ,но она все терялась,уходила куда-то в дожде.Примерно через 7 дней пришли из полиции и обвинили меня в убийстве Дарьи.Я этого не делал,клянусь тебе!Они сказали у нее горло было залито затвердевшим гипсом а кто-то из соседей слышал нашу ссору тогда...Вобщем,я запаниковал и сбежал из города,возможно даже был объявлен в розыск.Но слушай,не это главное-я нашел ее,Бланку,она живая!Знаешь,просто брел под дождем и столкнулся с девчонкой в старой куртке с капюшоном.Капюшон упал от толчка и я сразу узнал ее,она такая же как в моих снах,правда зовут ее сейчас не Бланка а Наталья.Я увел Бланку в тайное место и спрятал ее там-больше никто и никогда не причинит ей боль я хорошо забочусь о ней.Меня поймали и пытают что бы узнать где я ее прячу но я молчу-они никогда не смогут больше найти ее и отнять у меня.Боже,если бы ты только знал как сильно я ее люблю!
С уважением,Михаил

Денис прочитав письмо, со вздохом отложил его в сторону и обхватил лицо ладонями.Эх Мишка...если бы только тогда во время этого дурацкого спора они знали что выйдет так.А теперь вина за смерть Дарьи и смерть той девочки Наташи-на них,на всех троих. И меньше всего на тебе,Мишка,тебя-то они признали шизофреником и лечат...Ден коротко рассмеялся и вышел на балкон закурить.Первые капли дождя упали на землю

В отличии от своих подруг я не травила новенькую.Когда расшалившаяся Бланш кидала в нее тряпкой испачканной мелом или Дебора в слух интересовалась на какой же помойке мисс Томас нашла это свое новое сокровище,я просто отворачивалась и старалась уйти подальше.Мне было жалко Мелинду но продемонстрировав жалость хоть раз я рисковала оказаться изгоем сама.Мелинда не отвечала на насмешки-она вообще казалась первое время какой-то заторможенной и погруженной в самою себя.
Все что произошло дальше казалось предначертанным судьбой.
-Прости меня пожалуйста-Мелинда робко улыбнулась потирая лоб после столкновения со мной.Конечно я могла бы ответить какой-нибудь резкостью как наверняка поступила бы та же Бланш но я промолчала и опустившись на колени принялась собирать рассыпавшиеся тетрадки.Мелинда опустилась рядом со мной и стала мне помогать.
-Я хотела бы стать твоей подругой Софи.Ты мне понравилась с первого же дня-Мелинда произнесла это неожиданно.Казалось,в тот день отгороженность от мира спала с нее-на меня смотрел совершено другой человек,вполне уверенная в себе девочка.
Я поднялась что бы уйти но что-то словно толкнуло меня в спину.Мелинда все еще сидящая на полу,в освещенном скудном зимнем солнцем коридоре казалась такой одинокой и потерянной...и одновременно почему-то очень красивой и хрупкой.Так началась наша дружба которую мы привыкли скрывать от других.
Мне было хорошо с Мелиндой.Она знала много удивительных вещей и интересных историй,она же нашла заброшенный чулан на третьем этаже и украсив его заявила что отныне он будет нашим королевством.Именно там мы поцеловались первый раз и ее губы на вкус были как спелое яблоко.
Чем больше я общалась с ней тем больше попадала под ее чары и тем больше начинала привязываться к ней.Меня восхищала ее странная распущенность и дерзость-как потом оказалось не меня одну.
Очень скоро положение Мелинды в классе изменилось и из парии она превратилась чуть ли не в королеву.Я отчаянно ревновала видя как как на перемене она идет под руку с Брук или же перешептывается о чем-то с Эммой но там,на третьем этаже Мелинда была только моей.Мы наслаждались каждой клеточкой тел друг-друга,переплетая тела,стремясь хоть на краткий миг стать единым существом .Любила ли я ее?Если потребность в ком-то становиться такой же сильной как необходимость дышать то наверное да-я любила Мелинду.
Все рухнуло в одну минуту.Моя голова как обычно лежала на ее плече.Ее кожа пахла чем-то приятным -когда я спрашивала как называются ее духи она смеялась и уверяла что никаких духов нет,так пахнет ее собственная кожа.В такие моменты людей иногда тянет на задушевные разговоры и я не удержалась как наверное в свое время Ева не удержалась от того что бы не принять яблоко от змея.
-Мелинда?-я произнесла ее имя достаточно робко понимая что хочу коснуться запретной темы.
-Мммм?-она смешно промычала и потянулась,ее волосы защекотали мне щеку.
-Расскажи пожалуйста о себе и своей семье.Мы никогда не обсуждали это а мне так интересно знать откуда ты.К тому же,возможно мы смогли бы провести летние каникулы вместе...Я не договорила.
С необычайной силой Мелинда сжала мне запястья оставляя на них красные отпечатки пальцев.
-Дура Софи-прошипела она и выскочила из кладовки почти отшвырнув меня.
Больше она со мной никогда не разговаривала.Подчиняясь желанию своей королевы остальные девочки тоже стали меня избегать.Нет,меня не оскорбляли я словно бы просто в один момент стала невидимкой слившейся со школьными стенами.
Мне было плевать.Во всей школе для меня существовала только одна девочка.Я могла бы часами наблюдать как на уроке танцев Мелинда вальсирует то с одной то с другой партнершей и ее огненные волосы горят в полутемном танцевальном зале .Красивые,осенние волосы цвета ярких,опавших листьев. Я писала ей стихи-корявый бред ,детский лепет:

Осень в сердце мое бьется
Листопадом за окнами плачет
Хмурый день над нами смеется
И улыбку твою прячет

И тут же рвала их понимая как жалки мои попытки выразить на бумаге то что разрывало мое сердце.
Несколько раз я пыталась с ней поговорить и извиниться но она ускользала под тем или иным вежливым предлогом.Отчаяние и толкнуло меня на то что я сделала.Перед уроком я просто подошла к ней и поцеловала на виду у всего класса.Это так говорится-просто.На самом деле те несколько шагов до ее парты я проделала словно в кошмарном полусне,на дрожащих от ужаса ногах.Мелинда сначала оттолкнула меня.Так же на негнущихся деревянных ногах я отвернулась что бы уйти.Заползти в какую-нибудь щель и умереть.И тут она подбежала ко мне и обняла с каким-то судорожном то ли вздохом то ли полу криком.Наши губы соприкоснулись.
Я плохо помню что было потом-все происходило словно в каком-то тумане.Нас отволокли к Миссис Томас а та сказала что мы испорченные,мерзкие девчонки позорящие школу и потому с этого дня обе исключены и завтра должны будем покинуть учебное заведение так как в его стенах нет места пороку.Я видела как Мелинда дрожа всем телом опустилась перед директрисой на колени умоляя простить нас и рыдала.И видела как скрестились их взгляды.И во взгляде Мэл и во взгляде директрисы было какое-то странное понимание чего-то,пока еще недоступное мне.
-Оставьте в школе хотя бы Софи,она все равно ничего не знает-выкрикнула она молитвенно складывая ладони.
Сама я стояла точно в соляной столб обратившись.Почему Мелинда так плачет?Есть же много других школ и даже если она бедна я уверенна мои родители помогут нам обеим...
Потом когда мы вышли из кабинета она уже не плакала и не кричала только словно бы погасла изнутри.
-Мел,не расстраивайся ты так ,мы обязательно поступим в другое учебное заведение и там ты будешь танцевать а я рисовать как ты танцуешь-Я подняла пальцами края юбочки и крутнулась надеясь развеселить подругу.
-Нет Софи...завтра ты все поймешь другой школы для нас уже не будет-Мелинда грустно улыбнулась в ответ на мою шутку-Но знаешь в эту последнюю ночь я и правда буду танцевать для тебя.Она вынула из кармана руку с зажатым в кулаке ключом от танцевального класса.

Мелинда танцевала всю ночь а я сидела обхватив колени и смотрела как огненный вихрь ее волос мечется в темноте пустого зала как огонек свечи готовый погаснуть в любой момент.Серым утром мы вместе с ней стояли перед дверями школы.Любопытные ученицы висли на перилах холла,за окнами завывала метель.
Дверь перед нами торжественно открыли.
Мелинда странно всхлипнула и схватив меня за руку скользнула в открывшийся проход.По узкой каменной дорожке ,ведущей через сад с мертвыми,черными от морозов деревьями от пансиона до выхода за территорию школы мы прошли молча держась за руки.Пальцы Мелинды были такими холодными что обжигали.Калитка распахнулась и свет ударил в глаза.
Я зажмурилась от неожиданности а когда открыла глаза то обнаружила что стою практически на чьей-то могиле.Вскрикнув я отскочила в сторону и споткнулась о Мелинду сидевшую на корточках и рассматривающую что-то в траве.Траве?!Но ведь была зима и снег...Я ничего не понимала и чувствуя что вот-вот свалюсь в обморок ,кинулась к единственному близкому мне человеку.
Подойдя к ней я положила руку на плечо и наклонилась что бы прочитать надпись на надгробии.

Софи Эванс
1910-1924 г.
Лучик солнца просиявший так мимолетно

Все поплыло у меня перед глазами.По щекам текли слезы-я не понимала что происходит.Мелинда обняла меня и заставила опуститься в траву рядом с ней.
-Я не понимаю Мел...Я ничего не понимаю-прорыдала я буквально вцепившись в нее.
-Тут не надо ничего понимать-голос Мел звучал устало а ее пальцы ласково перебирали мои волосы.-Мы как Адам и Ева,согрешили и были изгнаны из рая...из того места где могли быть почти живыми.
-Но я и так живая!-я сильно дернулась в руках Мел желая отстраниться но она удержала меня
-Ты умерла в 1924 Софи.И Бланш.И Каролина.И миссис Томас.Вы все умерли в том году в этой школе а ее саму снесли лет 60 назад.
-А ты?-я подняла на нее мокрые глаза.
Мелинда сорвала одуванчик и задумчиво крутила его в пальцах.
-Я умерла в 2007 году.Просто шла по дороге из магазина и на меня напал педофил... то есть убийца-увидя что я не понимаю этого слова Мел поправила сама себя
Она поднялась с колен и взяв меня за руку повела через все кладбище.
-Вот тут-ткнула туфелькой в ничем не примечательной холмик земли.-Я лежу тут Софи и в отличии от тебя у меня нет даже памятника-мое тело так и не нашли.
-Когда ты была там в школе ты знала ...помнила что ты мертвая?-слова давались мне непривычно тяжело,казалось рот был набит наждачной бумагой и я боялась поранить язык.
-Знала...какое-то время после того как попала туда к вам.Я же слышала историю об этом кладбище и вообще-Она пожала плечами.
-А потом стала забывать.Призраки помнят только то что хотят помнить сами-Мелинда неловко замолчала снова усаживаясь в траву и обхватывая себя за колени.
-Что теперь с нами будет?!-Я то ли вскрикнула,то ли застонала падая на траву рядом с ней
Мелинда улыбнулась и закрыла мой кричащий рот поцелуем.Ее губы все так же хранили вкус яблока

Ты не плачь о листе упавшем
Не тревожь мою душу слезами
Помни-зорко лишь только сердце
Не увидеть любовь глазами

И лишь туда лечу я снова,
И в клюве прутик свой несу,
Пока не будет здесь готовый –
Мой дом, моя вторая суть

А между ним, и целым миром,
Лёг тенью всадник на стене,
И мраком тяготит порфира,
Его нависшая – вдвойне.

Так между прошлым и грядущим,
Повисло и моё гнездо,
Которое вот-вот расплющит,
Этот таинственный ездок!

И что мой крик, и крыльев острых,
Безукоризненный полёт?
Ему… иль ей чей грозный остов
На дом мой ветхий упадёт!

Что ждёт нас в далёком будущем? Как сильно измениться мир вокруг? Какие великие или же ужасные открытия ждут нас там? Там, по ту сторону тысячелетия… Все эти вопросы могут волновать многих, но не меня. Я же совсем не понимаю, зачем я в рассвете своей жизни согласилась на всё это… Зачем пришла сюда и чего жду, сидя тут в этой очереди на заморозку? Конечно, сколько угодно можно говорить, что мне не дали особого выбора, что я одна из немногих людей способна выдержать процесс особого замедления жизнедеятельности организма — «Озежо» и это мой долг. Я просто не имею права не отправиться исследовать далёкие дали нашей будущности. Да уж, от столь невесёлой перспективки я уже сама над собой иронизирую: нет, ну что это за «далёкие дали», «будущность», как я могу говорить так, раз совершенно во всё это не верю. Как же, будущность, да профукали люди свою будущность уже с первой озоновой дырой. Ещё тогда надо было задуматься и вроде задумались да только почти ничего не сделали: всё те же заводы, всё те же машины… И после этого они ещё имеют наглость надеется на светлое будущее! И главное ведь так корпят для прорыва в это самое призрачное будущее, решив как бы и не замечать безрадостное настоящее.Ну всё бы ничего, однако мучиться сейчас мне! Хотя я тоже хороша, ведь по сути меня на самом деле никто же не заставлял сюда приходить, пистолет к виску не приставляли, а я таки пришла и для чего же?
— Милли Эванс, прошу проходить, — прервал мои мысли безжизненный голос диктофона, не дав мне ответить на собственный вопрос.
Неохотно повинуясь ему, я вошла в белоснежный кабинет штаба Озежо.
— Приветствую вас, Милли, — у самого входа улыбнулась мне симпатичная белокурая девушка, по видимому, здешняя секретарша.
— Меня зовут Долорес, я буду вашим инструктором. Переоденьтесь в это, — девушка дала мне какую-то белую робу, — и проходите сюда.
На этих словах она мягким, но каким-то слишком неуклюжим жестом указала мне на металлическую камеру, размером с человеческий рост, стоявшую в центре кабинета. Но больше моё внимание привлекла не камера, а эта словно застывшая в одной своей «указывающей» позе блондинка… Какая-то она странная эта Долорес, неужели робот? Нет, ведь ещё не будущее же, видимо, я слишком рано себя накручиваю. И несмотря на все эти странности, прошла в камеру я совершенно спокойно и бесстрашно, как будто так и надо, а мыслями так вообще уже давно была далеко отсюда. Раздумья снова нахлынули на меня в самый неожиданный момент, и уже в камере на меня вдруг напал один, в данной ситуации немного запоздалый, вопрос: а ради чего собственно я тут? Да уж нашла время думать об этом, но всё-таки по какому такому казусу я сейчас превращусь в ледышку и проснусь только через 1000 лет? Отчего я бегу? Хотя разве я отчего-то бегу?! Да нет же, жизнь у меня вроде неплохая, да и сама я никакой не преступник, к тому же, как теперь выясняется, чуть ли не избранная! А может из-за этого? Может это чувство гордости за то, что Я могу, а другие нет? Да, а ведь похоже что так… Думаю, это хоть и не самое красивое, но наиболее правдивое объяснение.
— Пожалуйста, оставайтесь там, где остановились на данный момент, — неожиданно подала голос Долорес, — сейчас начнётся процесс заморозки Озежо, и вы заснёте через 10 минут. Приятного путешествия в неизведанные просторы нашего замечательного будущего!
«Замечательного, как же…» — подумалось мне от её последних слов. И дальше я уже ничего не помнила.

2
Когда я проснулась, прекрасно осознавая, где нахожусь, я ожидала увидеть всё, что угодно. Нет, правда, выходя из камеры, я наивно думала, что приготовилась ко встрече с будущем по полной, но, как оказалось, я жестоко ошибалась… Сначала я предположила, что это какой-то свет так сильно ударил мне в глаза, уже довольно привыкшие ко тьме, но казалось бы уже 5 минут прошло, а ничего не изменилось — вокруг меня было чисто белое пространство и… всё! Ни мебели, ни зданий, ни людей — ничего!!! Даже камера вдруг исчезла, как-только я из неё вышла!.. Может я ослепла? Но тогда вроде должна быть темнота, а значит… Нет, неужели что-то в этом грёбанном Озежо сорвалось и вместо будущего я оказалась фиг знает где, или это вообще игра моего воображения?!
Так, без паники! Во-первых, ещё не всё потеряно, ведь я же на чём-то стою и это что-то приятное и мягкое, как ковёр, а возможно, это и есть ковёр. Во всяком случае, раз я его чувствую, то у меня есть хотя бы осязание, так что уже можно радоваться! Однако не думаю, что у меня сейчас есть время на что-то подобное — нужно двигаться вперёд и постараться разузнать, где я.
Заключив так, я медленно, но понемногу ускоряясь, пошла вперёд. Не знаю, сколько времени я так проходила, а в последнее время чуть ли не пробежала, но под ногами был всё тот же «ковёр», а всё вокруг было всё такое же непроницаемо белое, поэтому, как я ни старалась, но тревога постепенно-таки начала прокрадываться в мою душу.
— Тут есть кто-нибудь?! Эй! Ответьте!!! — в порыве отчаяния закричала я. И не то чтобы мне было особо страшно, но это противное чувство одиночество, появившееся у меня наряду с тревогой, коробило меня даже больше, чем всё остальное. Плевать, что я невесть где, плевать, что я не знаю, как мне быть дальше, но кто-нибудь, хоть кто-нибудь — отзовитесь!
— Кто здесь? — похоже, мои мольбы всё-таки были услышаны: на мой зов отозвался чей-то хриплый голос, и через некоторое время передо мной появилась дряхлая старуха, появилась буквально из воздуха. Но я была слишком счастлива, чтобы обратить внимание на такие странности:
— Ну слава Богу! Я так рада, что хоть кто-то тут всё-таки есть! — я просто накинулась на несчастную. — Умоляю, скажите где я?! Что это за место? Почему оно такое странное?
— Странное? — как ни парадоксально, старуха всё это время оставалась совершенно спокойной, но на моих последних словах её старческое лицо выразило удивление. — Отнюдь, оно самое нормальное из всех, что когда-либо может быть.
— Я вас не понимаю…— совсем запутавшись, пролепетала я. Похоже пришла моя очередь удивляться.
— А что ты бы хотела увидеть на этом месте? — вдруг вкрадчиво спросила странная бабулька.
— Я не знаю…
— Вот именно, — перебила она, — ты не знаешь. Поэтому и видишь неизвестность. Тайна светлого будущего — вот она! — старуха раскинула руки, будто желая охватить всё пространство вокруг.
«Да что несёт эта бабка? Что за бред?» — только и закрутилось в моей голове.
— Это не бред, Милли, это всего лишь то, что ты хочешь видеть, — словно прочитала мои мысли старуха, но больше всего меня удивило не это:
— Откуда вы знаете моё имя?! — именно этот новый необычайный факт настолько поразил меня, что я даже не задумалась над смыслом других её таинственных слов, хотя эти слова могли быть всего лишь маразмом, а вот моё имя — это уже что-то интересное…
— Я ждала тебя, уже давно ждала. — загадочно протянула старуха.
— Как это понимать?! — снова запуталась я, но, похоже, эта бабка планировала окончательно свести меня с ума, потому что неожиданно прямо перед ней откуда ни возьмись вдруг появился стул и она кряхтя на него уселась, а потом ещё и спросила так спокойно и непринуждённо:
— Ты не против? Как видишь, я уже не девушка, поэтому немощь порой берёт своё.
— Да что вы… Да кто вы такая?! — едва выйдя из оцепенения чуть ли не закричала я в полной растерянности. От шока я еле на ногах стояла, а уж о том, что творилось у меня в голове и говорить нечего. Наверное, у меня бы точно началась истерика, если бы старуха не заговорила ещё через пол секунды, но она среагировала на моё состояние довольно быстро.
— Тут нечему удивляться, — успокаивающе начала она, — всё очень просто и намного банальнее, чем тебе кажется. Мы действительно ждали тебя, единственную избранную, пережившую процесс Озежо, ту, которая должна была проснуться в нашем поколении. Весь наш исследовательский отдел ожидал твоего прибытия.
Постепенно голос старухи становился всё более дрожащим, а фразы всё более отрывистыми. Из спокойного апатичного состояния она вдруг начала переходить в нервное:
— Мы действительно думали, что ты успеешь побывать тут до этого дикого взрыва. Да, проснись ты чуть раньше и земля была бы спасена, но теперь… — старуха вздрогнула, но вскоре продолжила, словно угадывая и отвечая на вереницу возникающих у меня вопросов. — Ты, наверное, сейчас озадачена тем, что я несу и как это связано с тобой, ведь ты никогда и думать не могла, что судьба планеты зависит от тебя. Конечно, не могла. Но я тебя не виню, нет, я не осуждаю тебя за то, что ты проспала на месяц больше, это просто был твой выбор.
— Мой выбор?! — только и смогла выдавить я, безуспешно пытаясь переварить всё, что говорила старуха.
— Озежо, да будет тебе известно, обладает особым свойством: он усиливает инстинкт самосохранения. Твоё тело само почувствовало опасность вокруг и ты «проспала» эту опасность, тем самым защитив себя от катастрофы Земли.
— Но это же естественно для любого — этот инстинкт самосохранения! — удивилась я. — Он у всех есть! Где тут мог быть какой-либо выбор?
— Похоже, ты действительно не понимаешь, — внезапно тон старухи посуровел. — Для чего ты согласилась на Озежо?
Такой вопрос в лоб просто сбил меня с толку, хотя куда уж мне быть растеряннее.
— Эм, ну… — естественно замялась я.
— Отвечай! — рявкнула бабка.
— Да причём тут это?! — эта грубость старухи меня не на шутку возмутила, несмотря даже на всё моё смятение в тот момент.
— Причём?!!! — вдруг чуть ли не заплакала странная женщина преклонного возраста. — Да при том, что весь мой мир зависел от тебя, если бы ты тогда проснулась и дала бы свою живую кровь… все мои друзья и семья сейчас были бы живы… Но ты так и не пришла, — она вытерла скатившуюся по её морщинистой щеке слезу.
— Но я же… Как же я могла знать? — внезапно смутившись, начала оправдываться я. — Я ведь согласилась на Озежо из-за гордости…
Мне стало жаль бедную старуху и, пытаясь её как-то успокоить, я даже призналась в постыдной причине моего согласия на заморозку. К тому же, хотя и не очень понимала почему, но я вдруг начала чувствовать огромную вину, будто бы я, хоть и не нарочно, но совершила что-то ужасное. Однако реакция старухи настолько поразила меня, что у меня разом отбило всю жалость к ней — ни с того ни с чего она засмеялась! Да так засмеялась — буквально захохотала, правда, каким-то истерическим, отчаянным смехом. Смеялась она долго и я, несмотря на всю свою злость, даже ничего не могла сказать. Меня просто как-то ужасал этот смех, как будто это какой-то демон смеялся передо мной. Наконец она затихла, но только чтобы перевести дух и заговорить:
— Гордость?! О да, возможно тут была и гордость, ведь ты такая особенная, ты не могла… Но нет, гордость — это лишь сотая доля причины, на самом деле ты похоже даже не осознаёшь, что это было.
— И что же? — дерзко бросила я, уже почти взбешённая и этой старушенцией, и её россказнями.
— Страх, — констатировала бабка. — Это был страх. Я ведь тебе уже говорила про инстинкт самосохранения. Так вот как думаешь почему это? А ведь именно потому, что страх — единственное чувство? которое может заставить процесс Озежо так сильно действовать. Хотя, кто знает, возможно только благодаря ему ты и выжила, ведь ты этого так боялась…
— Я не понимаю! Боялась чего?!
— Смерти! Мы все её боимся, кто-то в большей мере, кто-то в меньшей. Мы можем не отдавать себе отчёт в этом страхе, но он есть у каждого. Ради чего ты согласилась на Озежо? Ответ проще чем ты думаешь: убежать от смерти, обмануть её на тысячу лет — разве не заманчиво? Это и было единственным, что побудило тебя согласиться на заморозку. Ничто другое тебя не тронуло, поэтому наши самые новейшие приборы не смогли достучаться до тебя, поэтому ты не услышала наших отчаянных возгласов о помощи через импульсы в твоё сознание. В нём же было только одно желание: выжить. Любой ценой, — она замолчала и задумчиво поглядела на меня до костей пронизывающим взглядом.
— Вы. Не. Имеете. Права. Винить. Меня! — не своим каким-то жёстким и холодным голосом заговорила я, невольно пятясь от этого прожигающего взгляда. Ну чего она на меня уставилась? Что она теперь от меня хочет? Я до сих пор не могу понять, что же я сделала не так? Испугалась — да, но разве я не имею права на это? Я же всё таки человек, обычный человек, с обычными чувствами и опасениями… Почему я должна отвечать за всех? В чём моя вина перед ней и перед её родичами? За что же, за что такой взгляд?!
— Я не виню тебя, я же говорила, — вновь заговорила старуха, снова прочитав меня, как открытую книгу, — просто это так глупо, ты не находишь? Ты, я, все другие — это всего лишь люди борющиеся за свою жизнь, но вот мы с тобой живы, а счастливы ли мы? Я вот всё потеряла: и тех, кто мне дорог, и даже собственный мир. А теперь же я обитаю в этом непонятном пространстве и у меня даже желаний никаких нет — ни жажды, ни голода, ни холода — ничего, а та жизнь, которую я чудом сохранила, убывает с каждым днём по десятилетию так, что через каких-то два дня её не станет совсем. Ты теперь обречена на такую же судьбу и нас уже ничто не спасёт… Да, не спасёт…
Дальше я ничего из её слов разобрать не смогла, потому что её речь становилась всё безумнее и бессвязнее, да и я сама была потрясена до глубины души, какое уж тут бормотание сумасшедшей старухи, когда тут такое! Этого же ведь вообще не может быть! Это же ведь не со мной, да? Это же всего лишь сон! Нет, я не верю! За что? За что?!!
— Это несправедливо! — закричала я в каком-то исступлении, уже не обращая внимание на слёзы, струящиеся у меня из глаз.
— Справедливо?! — сквозь бред снова, как в тот раз, вдруг засмеялась старуха, — в этом мире, деточка, нет и никогда не было справедливости, тут есть только смерть, совершенная и неминуемая!
И её страшный смех ещё долго раздавался по всей округе, такой странной неведомой…

3
— Первый, первый — я второй! Ответьте, — коренастый юноша убрал фонарик, потому что там, куда он попал, в каком-либо светильнике не было никакой надобности. — Я сейчас на планете Земля — аналоге нашей планеты в этой галактике, только что вышел из корабля и теперь осматриваю территорию в поисках признаков жизни.
— Хотя фига с два тут что-то найдётся после такой аварии, — убрав рацию, от которой так и не получил ответа, пробормотал парень уже себе под нос. — Это ж надо — такой взрыв, какая уж там теория, твердящая, что кто-то мог выжить, если всё живое начисто переработалось в это, — парень оглянулся вокруг.
— Да и выживи кто, судя по показателям, он бы уже давно состарился и умер, — взглянув на какой-то прибор у себя на руке, добавил гость с другой галактики. Однако для проформы ему нужно было обойти хотя бы часть планеты, и он нехотя шёл вперёд, вглядываясь в белое пространство вокруг.

4
— Как ваше имя? — участливо спросила корабельная медсестра, полностью убедившись, что землянка перед ней хоть и весьма стара, но ещё более-менее дееспособна.
— Милли Эванс, — почти шёпотом ответила та.
— Вы одна выжившая? Одна на этой планете? — вмешался красный от потрясения из-за своей неожиданной находки капитан.
— Да, одна. Несколько дней назад со мной была ещё женщина, но она… умерла…
— Майкл! — осадила капитана, уже порывавшегося что-то сказать, медсестра. — Хватит, ты что не видишь, как она потрясена?! Она же пережила такую катастрофу!
— Но я… — хотел было что-то ответить Майкл, однако с виду очень миленькая, а на деле весьма строгая девушка в прелестной бело-синей форме была неумолима:
— Иди-ка лучше проверь, как там автопилот! — ну всё, условный сигнал о немедленном уходе был дан и как бы капитан не хотел остаться, но ослушаться корабельную медсестру он не мог никогда, слишком уж многим он был ей обязан. В общем ему пришлось повиноваться и нехотя Майкл таки вышел из мед.каюты.
— Извините его, это он с непривычки, ведь ещё совсем молод, но талантлив… — чуть было не углубилась в свои мысли медсестра, но вовремя себя остановила и вернула своё внимание к необычной пациентке. — Что ж, как вы себя чувствуете, Милли?
— Нормально… Скажите, а я больше не буду так быстро стареть?
— Конечно нет! Вы теперь в совершенно нормальной зоне, а наша планета развивалась почти аналогично вашей, поэтому и особой адаптации не потребуется, как видите, у нас даже язык похожий… — мед.сестра успокаивающе улыбнулась. — Теперь всё хорошо. Все страхи позади, а впереди вас ждёт только светлое будущее!
— Светлое будущее… — задумчиво повторила Милли, взглянув из окошка на чарующие звёзды бескрайней глади космоса, а корабль неспешно уносил её в далёкие дали этой неизвестной будущности.

Конец.

Привет. Я — Ева Чапек, 24 года. Да, я знаю, что у меня такая же фамилия, как и у мэра Седьмого блока, но поверьте, ничего общего я с ним не имею. Я — сержант отряда специального реагирования. Фрик. Способность: полиморфизм. Очень редкая способность, возможно, даже уникальная — по крайней мере, я не встречала никого такого же, как я. Да, я мутант, да, я работаю на Организацию. Наверное, если бы не этот чип в моей голове, я попыталась бы сбежать. Но каждый мой шаг, каждое мое действие отслеживается, мне даже кажется, они знают наши мысли, и мне — всем остальным таким, как я — некуда бежать. Сейчас я сижу в машине и жду своего командира.

Вон он, выходит из восьмого участка Седьмого отдела. В каждой руке — по картонному стакану с кофе. Я не знаю, то ли в восьмом участке какой-то особенный кофе-автомат, то ли засыпают они в него какой-то особенный сорт, но кофе здесь действительно хорош. Именно поэтому мы сейчас тут. Проезжали мимо, и Джи предложил заскочить за стаканчиком. Я всегда пью латте, и он это знает. А он — черный и без сахара. Черный терпкий кофе для терпкого мужчины. Знаете, это такая ирония судьбы: человек, от которого неизбывно пахнет кофе, сам же зависим от этого напитка. И от сигарет. Гилберт всегда курит. И да, он не человек, он тоже фрик.

Гилберт Дженкинс, 32 года, капитан Седьмого отдела, причислен к первому участку, но, как правило, работает под прикрытием или командует небольшой группой солдат на задержании. Вот как сейчас. Он — командир, и я — солдат в его подчинении. Если когда-нибудь вам доведется встретиться с этим рыжеволосым одноглазым мужчиной, бегите от него. Бегите прочь не оглядываясь. Или убейте его тут же. Потому что как только вы узнаете его хоть немного поближе, вы уже не сможете причинить ему вред. Вы окажетесь безоружны перед его обаянием, улыбкой, за которой прячется хищник, перед волей сильного человека. Сначала я думала, что это и есть его способность — какая-то разновидность эмпатии, воздействовать на сознание, вызывая невероятную симпатию к себе. Да, это было самое очевидное, то, что лежало на поверхности. Вывод, напросившийся сам собой после пятиминутного общения с этим мутантом. О том, что он мутант, говорил вертикальный зрачок его единственного глаза странного нечистого зеленого цвета, скорее, болотного, с каким-то только оттенком зеленого в самой глубине. Нет, конечно оставалась вероятность того, что это была контактная линза. Но помилуйте, какой человек будет носить такие вызывающие линзы в его возрасте?! Скорее, наоборот, он постарается скрыть этот свой дефект. Эта мысль тогда слабой вспышкой мелькнула в моем мозгу и потухла под действием невероятного очарования Гилберта. Я ошибалась.

Вот он подходит к машине, ставит один из стаканов на крышу, открывает дверь, снимает стакан и протягивает мне.
— Заскучала? — он садится, захлопывает за собой дверцу, и весь салон заполняется запахом свежезаваренного кофе. Нет, это не из стаканов — они плотно прикрыты пластиковыми крышками. Это от Джи. Я не знаю, какие там гены вставлены в его ДНК, но от его кожи все время исходит сильный горьковатый аромат кофе. Странно, да?
— Нет, не успела, — улыбаюсь я, делая глоток из носика в пластиковой крышке. Сладко. Вкусно.
— Так, — он тоже отпивает, — сейчас поедем в сторону Мацетти. Говорят, нашего Майки в последний раз, позавчера, видели именно там. Надеюсь, там мы его и найдем. По пробкам часа за три доберемся.

Майки — это Майкл Тревер. Драгдилер, мутант, которого мы ищем уже три недели. Три недели и два дня, если быть точнее, начиная с десятого августа. Особо опасный, если верить докладам. И опасность, состоит, наверное, в том, что никто не может сказать наверняка, какой способностью владеет Тревер. Все, что мы знаем, это что два оперативника из четырех, которые смогли выйти на этого фрика, сейчас мертвы. Погибли при исполнении. Лейтенант и старший лейтенант. Два сотрудника Организации и еще с полтора десятка простых граждан, как правило, люди без мутаций. И вот теперь наша очередь встретиться с ним.

— Это тебе в участке сказали?
— Нет, это мне сорока на хвосте принесла. Разве могут в участке сказать хоть что-то полезное, — он усмехнулся, повернувшись ко мне лицом, чтобы видеть меня. Из-за того, что у Гилберта нет одного глаза, ему все время приходится поворачивать голову, если собеседник сидит справа от него.

Мой командир повернул ключ в замке зажигания, и мотор под капотом низко заурчал. Развернувшись вполоборота, глядя в заднее окно, он вырулил с парковки и выехал на дорогу. Движение, как и всегда в вечерний час пик, было диким. Нечего было и надеяться добраться до Мемориала Мацетти до сумерек.
Проспект Равенства, восемь полос в одну сторону и восемь в другую. Одна из самых крупных транспортных артерий города. Здесь никогда не бывает тихо — рев двигателей, визг тормозов, надрывные крики сигналов. И никогда не бывает темно — даже ночью здесь светло, как днем.
Джи медленно попивает свой кофе. Я-то свой уже давно допила. Он то берет стакан из подставки, отпивает и ставит его обратно, то подносит ко рту левую руку с сигаретой. Какая это уже сигарета? Четвертая, кажется. Четвертая сигарета на один стакан кофе.

— Для начала я хочу с ним просто познакомиться — если повезет. Если не повезет, то просто увидеть. Я хочу знать, что он может, — Джи снова глубоко затягивается и тушит окурок в пепельницу в дверце.

Да, это и есть его способность — чуять способности других. Ищейка Организации. И она у него невероятна сильна. Ему порой достаточно только увидеть фрика, чтобы знать, на что тот способен. Уже с первых секунд общения со мной он знал о моем полиморфизме. А я до последнего не знала о нем ничего. Он подсел ко мне за барную стойку и не спрашивая заказал мне «Блю Гавайи». Он сказал, что девушка с глазами такого чистого голубого цвета, как у меня, просто обязана пить коктейли с «Блю кюрасао». И я согласилась — сама тогда не знала почему, ведь крепкого спиртного никогда не пила. Теперь знаю — Гилберту невозможно сказать «нет». К сожалению. И тогда он спросил, как меня звать, и я сказала, Ева. За знакомство, Ева, он поднял свой коктейль, меня звать Гилберт, но можешь звать меня Джи. Мне кажется, именно эта фраза и была контрольным выстрелом по моей осторожности. Невозможно не доверять человеку (нет, не человеку — фрику, такому же, как и я), когда он так запросто разговаривает с тобой, без какого-либо намека на сальность или пошлость. И ты даже не подозреваешь, не появляется даже мысли, что этот рыжий одноглазый мужчина может оказаться редкостным подонком. Джи, повторила я тогда его имя, словно бы вслушиваясь в звуки.

— А если он заподозрит что-то? — я смотрю в окно на соседнюю машину, которая, как и наша, застряла в пробке на часы, на детишек в ней — скорее всего, брата и сестру, — которые листают комикс (я всматриваюсь) про человека-героя Джона Джонсона, который в каждом выпуске побеждает страшных монстров благодаря силе, дарованной ему Миррой. Монстры... монстры — это мы, мутанты, уроды. Нет, прямо этого никто не говорит, но уже с детства всех граждан приучают видеть в мутантах угрозу.
— Я сомневаюсь. Не думаю, что он телепат. Иначе бы не согласился встретиться неизвестно с кем.
— А что если он просто хочет проверить, удостовериться?
— Удостовериться в чем? В том, что два наркомана — сотрудники Организации, от которой он скрывается? Ты бы стала?
— Наркомана?
Джи откинулся на спинку, оставив правую руку на руле.
— Да, два наркомана. Или под каким соусом ты предлагаешь идти к наркодилеру? Поменяешь внешность на какого-нибудь печального парнишку, убитого герой. Ты как раз одета как-то так, невнятно, и знаешь, как они выглядят, очень даже хорошо знаешь.

Джи, сука, что же ты за тварь-то такая? Зачем лишний раз тыкать меня носом в мою самую большую ошибку? Зачем напоминать — вот так прямо, так грубо и неприкрыто о брате? О брате-наркомане, который, умер у меня на руках от передоза? Я и без тебя отлично помню его стеклянные глаза, пену на губах, я и так вижу во сне его бледное лицо, крошечные, как булавочная головка, зрачки... Он был младше меня, всего семнадцать. И ты, сука, прекрасно знаешь, что до сих пор я просыпаюсь ночью в холодном поту.

Я молча киваю в ответ.

— Если бы он был телепатом, он бы наверняка знал, зачем к нему приходили все наши, и двумя погибшими при исполнении дело бы не ограничилось, — он нажимает педаль газа, и машина проползает еще несколько метров, чтобы снова замереть в ожидании.

Наши с ним отношения начались как-то сразу, вот так вот с места в карьер. Взаимная страсть, которая немногим позже превратилась в крепкие чувства — с моей стороны. Злая ирония жизни состоит в том, что я до сих пор его люблю. Он меня — нет, да скорее всего, никогда и не любил. Спасибо, что хоть симпатию испытывал. Иногда я задаюсь вопросом, способен ли этот человек — да, именно сейчас я называю его человеком, потому что любить значит быть Человеком — способен ли этот человек любить кого-либо? Или же у него отсутствует ген, отвечающий за теплые чувства к кому бы то ни было — а вместо него только запах кофе?
Он всегда был мил, всегда теплые слова, улыбки, милая, сладкая, моя девочка, малыш — так легко поверить и с головой упасть в человека, который тебе симпатичен, которого ты любишь. И я упала — в его объятия, в его сильные руки. Ночи с ним, дни с ним. Иногда он исчезал на несколько дней — говорил, работа, — а потом появлялся снова. Я не расспрашивала его — он так не любил говорить о работе, а мне было просто достаточно того, что он рядом, что я могу лежать вместе с ним на диване, положив голову ему на плечо, перебирая пальцами пряди рыжих его волос, вдыхать густой запах кофе. Быть рядом — этого более, чем достаточно, чтобы быть счастливой. К чему лишние знания. Так думала я тогда. Была ли я дурой? Да.

— Значит так, сначала мы пытаемся просто поговорить. Ты делаешь из себя наркомана — еще не на грани ломки, но без дозы уже приличное время. Мне надо всего несколько минут. Ну ты в курсе, да. А там решим: либо сами его возьмем, либо будем группу вызывать. Ясно?

Я снова молча киваю.

Время в пробке тянется невыносимо медленно. Цвета светофора где-то в недостижимой дали, тысячи машин вокруг, гудки, шум моторов, раздражение. Наверное, проще было бы поехать на метро.

— А оружие ты предлагаешь под кустом оставить?

И тут до меня доходит: действительно, и у Гилберта, и у меня на теле кобура с Береттой92. У меня под левой рукой, у него — под правой. Джи левша, и ему повезло потерять правый глаз, а не левый. Иначе пришлось бы долго приноравливаться к новым стойкам, к другой нагрузке на руку. Я не знаю, что с ним произошло. Он никогда не рассказывал. Если подумать, я вообще очень мало знаю о нем. Наверное, именно поэтому я и смогла ему тогда довериться — выстроить в своих фантазиях желаемый образ и поверить, что он существует на самом деле, и пахнет кофе.

Мы проезжаем — нет, проползаем — возле Центральной библиотеки. Огромное здание старой постройки, темно-коричневого цвета. Ему, наверное, более сотни лет — памятник архитектуры. Одно из немногих зданий в этом городе-муравейнике, которое имеет фронтон, а на фронтоне — запряженные лошадьми колесницы, мчащиеся куда в только им ведомые дали, несущие возниц и воинов рядом с ними в последний смертный бой. Ровно десять ступеней ведут к колоннаде, на которую опирается фронтон, и уже там, в глубине, в густой тени — массивные деревянные двери, покрытые темным лаком, с медными ручками и полосами вдоль нижнего края. Библиотека, это ее здание, выглядит чуждым и приземистым между высотками из стекла и бетона, упирающимися своими крышами в тяжелые свинцовые тучи, которые вот уже полдня готовятся разродиться дождем. Старинное здание, чуждое в век высоких технологий, бумажные книги, чуждые, в век электронной информации и штрих-кодов на запястьях.

Резкий сигнал автомобиля вырывает меня в реальность.
— Вот сука тупая, куда лезешь! — Я поворачиваю голову и вижу, как в дверце со стороны Джи опускается стекло, и он высовывает в окно руку с прямым средним пальцем. Он бесится, и мне кажется, что еще немного — и он выскочит из машины. Джи никогда не выдерживал стоять в пробках. Впрочем, я тоже. Но не до такой же степени. — Все мозги отбеливателем выжгло? Дура!
В машине, которая пытается вклиниться перед нами, сидит девушка, блондинка, с лицом, полным оскорбленного достоинства и негодования. Наверное, она рассчитывала на джентельменский дух Джи. Девушка, вы неправы, в корне неправы. Я тихонько смеюсь.
— Перекись водорода, Джи. Это называется перекись водорода.
— Да болт я клал на то, как это называ~
— Одноглазый кретин! — сквозь гул автомобильных сигналов доносится в открытое окно и машина втискивается перед нами еще на несколько десятков сантиметров.
— Да что за неугомонная сука! — Гилберт распахивает дверцу. Я едва успеваю схватить его за рукав кожаного пиджака.
— Стой, Джи, на надо! Просто пропусти, и все, и забудь. Нам надо спокойно доехать до Мацетти.
Он внимательно смотрит на меня своим странным зеленым глазом, а затем захлопывает дверцу:
— Ну да, спокойно доехать.

Джи вытаскивает из кармана пачку, сует сигарету меж губ и прикуривает. Он глубоко затягивается, и я вижу, сколько удовольствия ему доставляет это простое действие.
Он всегда очень много курил. Невероятно много — ну, по моим меркам. Что-то около двух пачек в день или даже больше. Это по сигарете каждые полчаса. Как-то я спросила его, не боится ли он умереть от рака легких. Он тогда рассмеялся и сказал, не боится, сказал, работа убьет его быстрее. Я думала, он шутит. А потом я поняла — не шутил. Меня эта моя работа, наверное, тоже убьет рано или поздно. И скорее всего, рано.

— Твою мать, нам еще часа два ползти по этим пробкам, — он выпускает вверх струю дыма. Она закручивается под самой крышей и расползается облаком по всему салону. — Надо было действительно оружие под кустиком сложить.

Мы снова проползаем метров пять и замираем. Джи смотрит прямо перед собой. Мне кажется, он сверлит взглядом машину той блондинки. И еще мне кажется, что таки просверлит.
Он всегда был целеустремленным и добивался того, чего хотел. Он стал капитаном Организации. Принимая во внимание тот факт, что он фрик, это кажется вообще не мыслимым, но это есть. Я не знаю, как он дослужился до такого чина, что сделал и какие заслуги за ним числятся; я не знаю, скольких мутантов он сдал Организации или скольких завербовал, что ему позволили получить руководящую должность. Таким, как мы, не доверяют. А ему доверяют. Как он пришел к тому, чтобы работать на Отдел? Как он пришел к тому, чтобы ему в голову вшили чип и сделали псом на коротком поводке? Об этом я уже даже не спрашивала. После его предательства я просто боюсь узнать о нем еще что-то — вдруг будет еще больнее.

В тот вечер он наконец-то вернулся с работы после недельного отсутствия. Командировка на другой конец блока — чертова его работа, как же я ее ненавидела. Да, я не имела ни малейшего понятия о том, чем он занимался, но это не мешало мне ревновать к ней. Еще хуже становилось от мысли, что во время своего отсутствия он может быть с другими женщинами. Я всячески гнала от себя мысли подобного толка, гнала как могла, особенно засыпая одна, в холодной постели, белье которой пахло кофе.
И вот он вернулся. Я просто повисла у него на шее в прихожей, не дав даже нормально раздеться. Он стаскивал ботинки, наступая мыском на пятку, удерживая меня на руках. А я обхватила ногами его талию, обхватила шею руками и тихонько попискивала ему на ухо, чтобы только не орать на всю квартиру от счастья. А он гладил меня по спине и тихо смеялся.
Наконец он занес меня в комнату и усадил на диван.
— Я в ванную, — куртка упала на подлокотник кресла и он принялся стягивать с себя футболку. Черт, каким же он все-таки был худым. Худым и жилистым. Но не тощим. Он был как пес, как доберман — мышцы на костях. Кажется, щелкни пальцами — и он вцепится клыками в чью-то глотку. Несмотря на все его обаяние и очарование, улыбки и зайчиков, моих девочек, солнышек и рыбок, была — и есть — в нем затаенная агрессия, которая заставляет чужаков держаться настороже, а мне давала чувство защищености и покоя. — Что у нас на ужин?
— Вот я так и знала! Тебе бы только пожрать! Мы неделю не виделись, а мой любимый мужчина думает о еде! — негодование мое было наигранным, и Джи рассмеялся.
— Из голодного мужчины плохой мужчина, — он наклонился, поцеловал меня в губы и исчез в ванной. Через минуту раздался звук бегущей воды. А я поднялась и пошла на кухню.

Моя маленькая кухня моей маленькой однокомнатной квартирки. Съемной квартирки. В огромном «Муравейнике», кишащем людишками и фриками, чей достаток не позволяет им иметь нормальное жилье. В «Муравейнике» ты всегда знаешь, что делают твои соседи, когда они приходят домой, какую музыку они слушают и сколько раз в неделю они занимаются сексом. В этом огромном многоквартирном здании, которое растянулось на несколько кварталов, ты можешь встречать своих соседей каждый день, но не запомнить их лиц. Здесь все поразительно равнодушны друг к другу, живут своими жизнями и не суют нос в чужие. «Муравейник» — самое безопасное место для таких, как я.
Мне кажется, самые счастливые моменты моей жизни прошли именно здесь. Равно как и самые несчастные. Здесь умер Франц, в крошечной маленькой прихожей, захлебнувшись рвотными массами. Но здесь же со мной жил Джи. Приходил вечером с работы, проводил со мной ночь, отдавая свое тепло, наполняя крошечную мою комнатушку густым запахом кофе, утром уходил на работу, чтобы вечером снова вернуться ко мне. И так полгода. Самые чудные полгода в моей жизни. Полгода, за которые он ни разу не сказал мне, что любит меня. Но я и не ждала — я придумала себе свою сказку, в которой был рыжий одноглазый принц, и верила в нее. И я благодарна Гилберту Дженкинсу уже за то, что в моей жизни была эта сказка.

Он вышел из ванной в одном полотенце на бедрах.
— Ха! — я ткнула в его сторону деревянной вилкой. — Я так и знала, ты будешь при параде! Садись давай, уже накладываю.
— Ну если тебя нисколько не смущает мой парадный костюм... — он уселся за стол, втиснувшись между подоконником и холодильником. — А то я могу его снять, да.
— Нет уж, снимешь после ужина!

И мы ужинали. Я совершенно не помню, что сготовила тогда. Да это и неважно. Уже неважно. Мы сидели, болтали, ели, указывали друг на друга вилками, смеялись, пили из больших стаканов колу, снова смеялись, снова болтали. Последний счастливый вечер моей жизни. А потом была счастливая ночь. Может быть, сейчас, по прошествии с тех пор двух лет, мне все это вспоминается утрированным, слишком сладким, полным придуманного счастья; может быть, тогда, в прошлой жизни, все было иначе, банально и обыденно, может быть, тем вечером были обычные отношения между мужчиной и женщиной, такие, какие бывают и всех и каждого. Но мне нравится считать, что тогда все было сказочно. Тогда были ласки, тонкие сильные пальцы на коже, и порхающие поцелуи, и горячие губы, и долгие стоны, и сбившееся дыхание, потеря реальности, ощущение невесомости, текущее по венам удовольствие, дрожь во всем теле и вес лежащего сверху Джи. Мы плавились в руках друг друга, мы становились друг другом, мы становились одним дыханием, чтобы потом рассыпаться на миллиарды брызг наслаждения.
Я заснула у него на плече, вдыхая аромат кофе, к которому я уже, оказывается, привыкла и почти не замечала. Его ладонь лежала на моем плече, и пальцы едва ощутимо сжимали кожу. Было так тихо, так мирно, и сердце, казалось, билось все медленнее и медленнее, оно засыпало вместе со мной под спокойное дыхание Джи.

Утро наступило как-то внезапно. Оно ворвалось в сознание солнечными лучами, падающими прямо на лицо. Когда я открыла глаза, Гилберт уже не спал. Он лежал на краю кровати и курил, выдыхая в потолок кольца дыма. Меня всегда бесила его манера курить по утрам, на пустой желудок. Но ему я прощала все, даже вред его собственному здоровью.
— Доброе утро, — улыбнулась я и потянулась.
— Доброе, — не поворачивая головы ответил Джи. Что-то в его тоне заставило мое сердце ёкнуть.
— Что-то случилось? Ты какой-то невеселый.
— Да ничего особенного. Просто... — он снова затянулся, делая какую-то совершенно мучительную паузу. — Не скажу, что мне приятно тебе это говорить, но боюсь, ближайшие несколько минут изменят твою жизнь. В ту или иную сторону.
— Я невольно села в в кровати, натягивая одеяло по плечи:
— О святой Мирра, Джи, эти твои великопафосные речи меня пугают, — во мне вспыхнула злость. Злость на Гилберта за тот страх, который он поселил во мне. Это несправедливо, нечестно — сначала дать покой, а затем вот так вот начать пугать.
Великопафосные, говоришь. — Джи повернул голову, чтобы видеть меня. — Я работаю на Организацию.
Прости, что?
— Я работаю на Организацию. Капитана недавно получил.
— Замолчи, замолчи пожалуйста! Зачем ты врешь? Зачем ты сейчас, с самого утра говоришь такие вещи?!
— Я не вру.
— Нет ты врешь! Ты же понимаешь, что сейчас ты сообщаешь мне, что работаешь на организацию, которая убивает таких, как я?!
— Понимаю.
— Скажи, что ты врешь. Скажи, ты все это зачем-то придумал. Можешь даже не объяснять причину. Просто скажи, что ты соврал!
Но он молчал. Сигарета тлела в его пальцах, а сам Джи не говорил ни слова, только внимательно смотрел на меня своим зеленым глазом. Внутри меня что-то лопнуло, оборвалось. Пришло понимание. Как бы я ни старалась, как бы я ни хотела, мне не удастся отгородиться от правды. От того факта, что да, этот человек, который сейчас так спокойно лежит передо мной, который еще всего лишь несколько часов назад был во мне, на самом деле... кто?
Я закрыла лицо руками.
— Скажи, Джи, — кажется, голос решил дрожать, — зачем ты мне это рассказал?
— Потому что это надо было сделать — рано или поздно.
— А сейчас — рано или поздно?
— Вовремя, я бы сказал.
— Почему?
— Неважно почему — важно зачем. Посмотри на меня.
— Нет.
— Посмотри на меня, я хочу видеть твои глаза, — кровать качнулась и его пальцы обхватили мой подбородок. Он заставил меня поднять голову и взглянуть ему в глаз. — Я предлагаю тебе работать на Организацию.
— НЕТ!
— Не спеши, подумай.
— Ты предлагаешь мне вставить чип в голову и пойти убивать таких же, как я?!
— Верно.
— Убери руку! — и я ударила его по руке. — Не прикасайся ко мне!
— Как скажешь, — он сел на кровати и принялся одеваться. Его спина, худая, с гребнем позвонков, с полосами мышц, была передо мной. Но что я могла сделать?
— Почему я?
— У тебя очень полезная способность. И весьма редкая.
— А если бы у меня было что-то бесполезное?
— Я бы не подсел к тебе тогда в этом... забыл название.
— А если я откажусь?
Он встал и принялся застегивать пуговицу на джинсах.
— Тогда мне придется тебя убить.
— Вот так просто?
— Это моя работа.
Мое горло сжалось, словно его сдавили проволокой. Мне стало пронзительно больно, невыносимо больно. Но все, что я смогла, поднести руки к груди и плотно прижать их к себе. Я была перед ним абсолютно голой — нет, не обнаженной — перед ним была вся моя душа, как на ладони, и он мог делать с ней все, что хотел. И он делал.
— Скажи, — я едва смогла выдавить из себя звуки, — а я тоже — твоя работа?
Кровать снова качнулась:
— Ну не настолько же, — и его ладони легли мне на плечи.
— Не трогай меня! — я всплеснула руками и выпустила одеяло. — Не прикасайся ко мне! — Схватить одеяло, прикрыться, закрыться от него.
— Тс-с-с, тише, девочка моя, — ладони его вернулись обратно.
— Не называй меня так!
— Тише. Тише. — Он прижал меня к себе. Как бы я ни дергалась, ни отталкивала его от себя, он не отпускал.
— Отпусти меня! Какая же ты сука! Подонок! Тварь!
— Ну, что-то же хорошее во мне, тем не менее, есть...
Я расплакалась. То ли от наглости, позволившей ему утверждать, что в нем есть что-то положительное, то ли ситуация наконец дошла до меня в полной мере. А может, его слова были последней каплей. Я вцепилась в его футболку и плакала — горько и навзрыд. Еще никогда мне не было так больно и так обидно, так унизительно, еще никогда ощущение, что меня предали, не заполняло меня настолько, что мне некуда было бежать. А он просто гладил меня по волосам и успокаивал, будто бы я — маленькая девочка, разбившая коленку, которая до свадьбы заживает. Нет, Джи, нет, не коленка у меня разбита, а сердце. Вот так запросто, так жестоко, так мимоходом. Джи, мне обидно, чудовищно обидно, что с такой легкостью мне все рассказал — не мучился угрызениями совести, не подбирал слова, не отводил взгляд — а просто, словно это такая банальная обыденность, сообщил мне, что я — всего лишь твоя работа, всего лишь одна из многих фриков, которых ты вербуешь — или убиваешь. Твоя легкость — вот что делает нестерпимо больно, Джи!
— Почему ты рассказал только сейчас, почему не сразу?
— Сейчас ты склонна подумать, а тогда сразу отказалась бы. Сейчас тебя уже ничего не держит.
— Ты же мог просто надавить на меня через Франца.
— Нет, Франца пришлось бы убить. Он тоже был фриком.
Сердце вздрогнуло и замерло.
— С чего ты взял?! — я дернулась, и он отпустил меня. — Он не был...
— Был. Телепат. Зачаточная стадия проявления способности, но при желании и старании он мог ее развить. Слишком вышел бы опасный фрик.
Мне казалось, я в бреду и вижу страшный сон. Мой Франц? Мой Франц — мутант?!
— Как? Когда?!
— Не знаю. Возможно, наркотики спровоцировали проявление способности. Возможно, ими он пытался ее задавить. Да какая уже разница, в общем-то?
— Не смей так говорить о моем брате... — все, что я смогла сделать, это прошептать и закрыть лицо руками.

— Скоро будем на месте, — голос Джи выдергивает меня из воспоминаний. — Давай, меняйся.
За окном уже сумерки. Не просто вечерний город, а именно сумерки — это значит, центр восьмого района остался далеко позади и мы уже почти на окраинах блока. Фонарей здесь мало, стоят редкими парами вдоль дороги, скоро включатся и желтыми лужами зальют асфальт под собой. А пока что здесь только свет уходящего солнца.
Я начинаю менять свою внешность. Мне надо несколько минут, чтобы измениться полностью и качественно. Черты лица становятся грубее, под глазами появляются синяки, я словно бы делаюсь массивнее в кости и в то же время худею. Впалые щеки, бледная кожи, искусанные губы. Я оборачиваюсь к Джи.
— Так пойдет? — кивает. — У тебя минут пять-семь на все про все, — напоминаю я ему.
Восемь минут — это мой предел. И то последнюю минуту я держусь уже из последних сил, при максимальной концентрации. Если что-то меня отвлечет, я вернусь «в себя». Так что лучше не рисковать.
Гилберт внимательно смотрит на меня.
— Думаю, если будет возможность, зайдем в какие-нибудь густые кусты. Отдохнешь и снова натянешь эту внешность. Я не могу гарантировать, что мы успеем хотя бы найти его за это время.
Джи паркует машину на узкой улочке, под окнами старого обшарпанного дома, с провалами вместо окон, от которого за версту тянет нищетой. На последнем этаже, под самой крышей темным желтым светом горит маломощная лампочка, и виден край драной занавески, и окно грязное, мутное, наверняка засижено мухами. Я передергиваю плечами.
Джи кладет ладонь на ручку и открывает дверцу.
— Оружие, — напоминаю я.
— Лучше возьмем.
— А если у него магнетизм?
— А если нет? Придется рисковать.
Он сунул левую руку под пиджак и вынул беретту. Проверил магазин, снял с предохранителя. Сунул обратно. Затем — кинжалы. Два недлинных плоских ничем не примечательных клинка, с рукоятками, обмотанными кожаными лентами для удобства. Он носит их на перевязи под пиджаком. Способность Джи сама по себе пассивна, он не может применять ее ни для защиты, ни для атаки. Но это с лихвой компенсируется его рефлексами и боевыми навыками. Мне кажется, он почти что идеальный сотрудник Организации — умелый, исполнительный, не задает лишних вопросов, а чип в голове дает над ним полный контроль. Я следую его примеру и тоже вынимаю и тоже проверяю свой пистолет.
— Готова?
Я киваю.

Мемориал Мацетти — это огромная площадь земли, отведенная, по замыслу архитекторов и инициативных лиц блока, для под парк с мемориалом в память о мэре всего мегалополиса, Луиджи Мацетти, который во время своего правления — что-то почти около пяти десятков лет назад — вывел Серинити-сити из глубокой задницы. Но я не думаю, что в Семерке результаты его экономического подвига были особо заметны. Когда-то, если верить фотографиям, здесь было довольно красиво: лесополоса, дорожки из гравия и тесанного камня, фонтаны, скамейки и сам мемориал — нелепое бетонное сооружение, призванное каким-то только скульпторам ведомым образом изображать великие деяния Мацетти. Но это было пятьдесят лет назад. А сейчас здесь полнейшая разруха. От скамеек не осталось и следа, от дорожек — только намеки (разве что центральные аллеи, изрытые и потрескавшиеся, еще кое-как противостоят природе); фонтаны разбиты вандалами и превратились в громадные клумбы-мусорницы, деревья, стоящие некогда ровными ухоженными рядами, выросли до неба, раскинулись огромными исполинами, вспахивая своими мощными корнями и гравиевые дорожки, и асфальтированные аллеи, и борта фонтанов, и даже основание бетонной конструкции-монстра имени Лиуджи Мацетти.

Уверенный шаг Джи эхом разлетается в вечерней тишине. Здесь, в отличие от постоянно живущего города, редко услышишь рев моторов, крики клаксонов — здесь практически всегда тишина и птичье пение. Да редкие голоса бомжей, беспризорных подростков и прочих маргиналов. Да, сегодня Мемориал Мацетти — пристанище наркоманов и преступников, которым, в общем-то плевать, на великие заслуги бывшего мэра Серинити-сити.
Я молча иду рядом, бросая по сторонам нервные бегающие взгляды. Я и правда нервничаю. Нас всего двое (пусть Гилберт и очень хороший, тренированный боец) и кто знает, кого мы тут встретим. А еще меня волнует время. Секунды бегут.
Джи вытаскивает из кармана пиджака пачку сигарет, сильным щелчком по дну выбивает из нее штуку и сует в рот. Оранжевый огонек зажигалки на мгновение выхватывает из густых синих сумерек его лицо, и я вижу, он серьезен и напряжен.
Когда мы проходим рассеченную трещинами арку, от густых кустов отделяется человеческий силуэт и идет нам навстречу. Джи молча кивает ему.
— Он ждет вас около Нелея, — человек окидывает меня внимательным взглядом, а я рассматриваю его. Не похож на бомжа — слишком аккуратен, да и килограмм пятнадцать на нем лишние.
— Без охраны?
— С ним подросток.
— Подросток?
— Говорят, его сын. Но никто точно не знает.
— Ясно, спасибо. За мной должок.
— Да уж, звучит так, словно это я тебе должен.
Джи смеется, бросает окурок на поросшие травой плиты под ногами и растирает его подошвой ботинка.
— Пойдем, — он кивает в сторону дальней части парка, и я послушно трогаюсь с места.

Дорогу к Нелею он выбирал через кусты. Едва заметная тропинка. Когда-то была узенькой пешеходной дорожкой. Если всмотреться, под травой, прелыми листьями и мхом еще можно разглядеть остатки тесаного камня, из которого она была сделана. А сейчас здесь кругом густые кусты и старые деревья с толстыми стволами. Здесь нас никто не видит. А если и видит, то сумерки и листва не позволят нормально нас рассмотреть, поэтому я, облегченно вздохнув, возвращаюсь к своей обычной внешности. Такое ощущение, словно после забойного рабочего дня приходишь домой и падаешь на диван. Я повела плечами, разминая их. Минут через двадцать мы приходим на место. И я снова начинаю менять внешность. На этот раз все происходит быстрее — образ уже известен. И из кустов выходят двое: рыжий одноглазый мужчина и светловолосый парень лет двадцати, может, немногим меньше.

У фонтана никого. Только обезглавленная вандалами статуя юноши по имени Нелей одиноко возвышается над чашей, в которой сейчас валяются палые листья, пивные банки, битые бутылки и прочие отходы цивилизованного общества. Даже в витую раковину, которую сын Посейдона держит в руках, затолкали упаковку то ли от чипсов, то ли от печенья.
Джи опирается бедрами о край фонтана и смотрит на часы.
Без трех восемь.

Несколько минут мы стоим в полной тишине, только я исправно нервно подергиваюсь да нетерпеливо окидываю окрестности взглядом, как если бы я и вправду была в преддверии ломки. Наконец за нашими спинами раздаются шаги, и мы оборачиваемся.

— Тревер? — спрашивает Джи и его цепкий взгляд изучает мужчину. Невысокий, коренастый, кряжистый, начинающий лысеть. Сколько ему? Больше тридцати, но меньше сорока. Тревер кивает.
— А это кто? — Гилберт указывает на подростка, о котором упоминал человек на входе в мемориал. Худенький темноволосый мальчик лет четырнадцати, одного со мною роста. Большие глаза, некрасивое лицо. Он очень похож на Тревера, и почти нет сомнений, что это его сын. Совершенно ничем не примечателен. Одет, как и я, в темную куртку и синие джинсы.
— Неважно.
— Телохранитель, что ли? — саркастично усмехается Джи, и драгдилер как-то странно ведет головой. — Ладно, что у тебя есть?
— А что надо?
— Герыча для вот этого красавчика, — он хлопает меня по плечу, и я от неожиданности и нервов вздрагиваю, — и кислоту для меня.
— Все есть. Сколько надо?
— Все что есть, все берем, — Гилберт лезет левой рукой под пиджак, словно бы за деньгами. Но я знаю, нутром чую, за пистолетом. — Чапек, пацан.
— Что? — Ствол беретты направлен мальчонке в лоб.
— Не двигаться или я снесу ему пол головы. Пацан, говорю, фрик, а не Тревер. Ядовитый. Не каса~
Я не успеваю до конца вытащить оружие, Джи не успевает договорить — стоящий по диагонали справа Тревер ударяет ножом по вытянутой левой руке Дженкинса. А мальчишка срывается в бег.
— Чапек, за ним! — я срываюсь следом и только краем глаза успеваю заметить, что Джи успел подставить правую руку. Впереди маячит спина мальчишки. Он быстр, очень быстр. И я должна его догнать. Теперь понятно, как умерли оперативники, как умели остальные — простое касание подростка, и яд на его ладонях сам делает свое дело. Или Тревер. Если он успел выхватить нож, опередив реакцию Джи, он опасен не менее мальчишки. За моей спиной раздается выстрел.

Худенькая спина подростка вздрагивает, и он на мгновение оборачивается. Лицо его бледно, в глазах — ужас. Стоп... это моя фантазия. Увидев меня, он, кажется бледнеет еще больше. Я снова выгляжу как обычно. Сердце мое начинает ненормально колотиться от бега, словно собирается выскочить из груди. Но я стараюсь бежать быстрее. Чапек, не упусти его, слышу я в спину — это Джи догоняет меня. И от этого крика подросток вздрагивает еще раз. Мне кажется, он знает, что ему не уйти. Но все равно продолжает бежать, подгоняемый страхом. Вот так мы всю жизнь, подгоняемые страхом, бежим куда-то от общества, от обычных, нормальных людей, от Организации, от таких же, как мы. Какое я имею право преследовать этого мальчишку? Какое я имею право подписывать ему смертный приговор? Он не виноват, что родился таким. Я уверена, будь у него выбор, он не пожелал бы иметь у себя эту мутацию. И я бы не пожелала. Дыхание мое разрывает мне легкие, но я продолжаю бежать за худой спиной в черной куртке. Но вдруг мальчишка оступается и падает. Через секунду-две он уже бежит снова, но этих секунд достаточно, чтобы расстояние между нами сократилось до того, чтобы я смогла безошибочно попасть ему в корпус. Я поднимаю пистолет, целюсь — рука дергается на бегу, но вот он, вот, всего в трех метрах впереди меня. Не попасть невозможно. И я опускаю оружие.
— Чапек, твою мать, стреляй! — Прости, Джи, я ведь могу ему помочь.
Мои волосы темнеют, кожа бледнеет, фигура делается уже и угловатей. Теперь рядом бегут два одинаковых подростка. Мальчишка снова спотыкается и чуть ли не падает. Оборачивается и видит меня. Я не знаю, кажется ли мне снова, но на его лице проступает ужас. И кажется, я могу себе его представить.
— Беги! — кричу я ему. Да, беги, беги, пока Джи еще далеко и в этой темноте он нас просто не различит.
— Чапек, не дури! — крик Гилберта за моей спиной, и я по голосу слышу, он тоже устал.
Прости, Джи. Но я не могу его убить.
Выстрел позади — и через секунду резкая боль разрывает мне спину ниже правых ребер. Делаю еще шаг, и ноги слабеют — я падаю, падаю... и слышу еще один выстрел. Нет, Джи, нет! Я боюсь посмотреть вперед. Мне страшно увидеть, как в нескольких метрах от меня падает худая фигурка. Закрываю на мгновение глаза. Боль разрывает мне бок, я не могу сделать вдох, даже крошечный. Но куда больше чем боль, мне не дает дышать страх. Вгрызаясь пальцами в землю, на которой лежу, ломая ногти, я открываю глаза и, обдирая щеку о мелкие камни, поворачиваю голову. Он лежит там, лицом вниз. Не шевелится.
— Нет, Джи, зачем? — шепчу я, и меня душат слезы. Топот ног. Он замирает в метре от меня. Шаги, хруст камешков под подошвами ботинок Гилберта. Это последнее, что я слышу.


Когда я приподнимаю веки, яркий белый свет режет глаза. Они привыкают, и я начинаю осматриваться. Больничная палата — шесть коек в два ряда, стерильная чистота, накрахмаленная белизна постельного белья, солнечные лучи в окно. И ни единого признака жизни. Только болезни, боль и лечение. В моей левой руке — капельница, и прозрачное ее содержимое медленно, размеренно и неспешно капля за каплей падает в каплеобразователь. Я жива. Рада ли я? Не знаю. К горлу подкатывает ком, и меня накрывают воспоминания.

Шаги в коридоре. Знакомые, до боли знакомые шаги. Я жду, когда пискнет сканер — доступ в палаты таких как, по сути, преступников, согласно регламенту осуществляется только по пропускам. Но звука сканера не слышно, вместо это щелкает замок и в палату входит Джи.
— Привет, — он окидывает меня взглядом. — Хреново выглядишь. Как наркоман.
— Привет, — мой голос звучит со скрипом и едва слышно. Да, я тоже рада тебя видеть.
— Пить? — единственный зеленый глаз осматривает столик слева от меня, и Гилберт берет с него стакан, идет в угол, туда, где дверь в уборную, и я слышу звук бегущей воды. Он подходит ко мне, наклоняется и поит. У воды отвратительный больничный вкус, но я хочу пить — и пью. — Как себя чувствуешь?
— Нормально.
— Рад за тебя.

Он садится на стул рядом с койкой, и мы молчим. Я столько всего хочу ему сказать, но мысли мечутся в голове, и я боюсь, что в итоге у меня выйдет что-то вроде «Сдохни, тварь!». Я смотрю на него, и в глазах у меня, кажется, слезы. Я ненавижу это состояние — полной беспомощности, когда за твоей спиной остается ошибка, которую уже никак не исправить. Джи, ну почему, почему ты все время заставляешь меня плакать! Я ненавижу тебя, Джи, ты убийца, убийца! Для тебя убить человека — как два пальца об асфальт! Ты хоть иногда задумываешься о тех, кого убиваешь? Или они для тебя — работа? Простая рутина, ежедневный порядок вещей. Джи... Джи, зачем? Ты стрелял в меня... тебе просто было это сделать? Неужели я для тебя совсем ничего не значу? Вот ни на йоту? Ни на столечко?
Я закрываю глаза и отворачиваюсь. Еще немного, и я разревусь. Или начну кричать. И я не знаю, отчего мне хуже: от смерти ни в чем не повинного мальчишки, от того, что я не смогла ему помочь, или от того, что Джи стрелял в меня. Я закусываю губу.

— Слушай, Чапек, — после того, как я стала работать на Организацию, он перестал звать меня по имени, — я что-то не могу понять, ты, правда, думала, я не выстрелю? Или это такой завуалированный способ суицида?
После его слов внутри меня внезапно делается пусто и даже не больно. Я вздыхаю полной грудью, и единственная боль, которую ощущаю, — боль от ранения.
— Я надеялась.
Пауза, долгая пауза.
— Дура.
— Не спорю, — я усмехаюсь. — Лучше скажи, почему я не слышала сканера, когда ты вошел? Где охрана?
— Потому что нет их — ни сканера, ни охраны.
Я в удивлении кошу взглядом на Джи.
— Сколько времени я была без сознания? Ты ведь уже подал рапорт?
— Четыре дня. Подал. — И он замолчал. А я все так же смотрю на него, ожидая ответа. — Я не писал в рапорте про твой идиотизм.

Короче, предыстория магии полезных знаний мне не принесла. Занятными показались сведения о других, более или менее бывалых файтерах. Про Расту и Смайла, впрочем, ни слова. Уж не знаю, не успел Гейтс составить на них досье или просто не спешил распространять.
Также в теории нашлось объяснение действия элементарных способностей, таких, как усиление мышц, прочности тела – это было мне по большому счёту известно.
Инструкции по применению заклинаний не было.
Перебрав в голове теорию, я попробовал прикинуть пути создания энергетического шара. Куда там. Всё, что я знал об энергии – что она образует оболочку вокруг тела и подчиняется сознанию. Как именно подчиняется – загадка.
Дальше прозябать над чужими конспектами смысла не было. Слова на бумаге были пустыми. Вчерашний пример меня ничему не научил.
На следующей дуэли меня непременно размажут по асфальту ровным слоем. Отказывать в помощи знакомым больше нельзя.
- Привет, Злой! Хорошо, что ты позвонил. У меня сегодня дуэль с одним файтером средней руки. Если найдёшь время, сможешь посидеть в первом ряду и даже запачкаться в чьей-нибудь крови!
Смайл переливался всеми оттенками гордости. Как будто «файтер средней руки» в противниках был для него в высшей степени достижением.
Для меня это был если не пустой звук, то как минимум не слишком полный.
Зато Ира была просто в восторге. И даже настояла на том, чтобы меня доставить в первый ряд.
- Это здесь. У него особнячок неподалёку, предпочитает далеко от него не отходить. Лентяй тот ещё.
Ну если файтер средней руки может позволить себе особнячок за городом и не так уж часто из него выходить, то я тоже хочу быть файтером средней руки.
- Нет, деньги он берёт в основном не из турнира, - огорчила меня секундантка. - Ну знаешь, богатые родители, богатейшие друзья, тайные закрома, собственный бизнес – мало ли откуда можно взять деньги на ставки. Не всё же свою жизнь ставить.
И поставив свои деньги я могу не рисковать жизнью?
Нет, это я маленько размечтался. Но если делать инвестиции в самого себя, можно неплохо заработать.
Вот только деньги мне мёртвому зачем?
- Если так рассуждать, знаешь, ты не то, что на особнячок в черте города, на плащ свой не заработаешь!
Я уж хотел было поинтересоваться по поводу цены моего плаща. Однако появился Смайл, а с ним и оба его секунданта. Виновник торжества светился от радости. С момента нашей последней встречи он успел сменить жёлтую рубашку и строгие брюки на жёлтую кофту с чёрным капюшоном и джинсы. Гейтс и Марк не изменились. По правде говоря, его начальство было больше похоже на его охрану – оба в строгих костюмах и с серьёзными лицами. Оба выше него.
Но эта троица выглядела вменяемо рядом с гвоздём программы. С оглушительным рёвом к нам из леса вырулил мотоцикл. И не просто мотоцикл, а знаменитый «Харлей», блестящий и завораживающий. И два явно не просто человека на нём: высокий, в плаще, с тёмными волосами ниже лопаток и второй – пониже, со стрижкой значительно короче, безумно растрёпанный.
Первого звали Август. Второго – Шеша.
Четвёртый день я файтер, и четвёртый день я узнаю людей с самыми странными именами.
Это что, традиция такая?
Пока Ира вкратце разъясняла мне политику конфиденциальности и основы конспирации, остальные делали ставки. Череда астрономически больших чисел. Гейтс и Марк были уверены в своём бойце. От их соперников ставку делал Август. Значит, драться Смайлу предстояло с Шешей. Здесь можно было облегчённо вздохнуть – блондин выглядел менее опасным, хотя и зыркал безумными глазами туда-сюда. Я рассудил, что они со Смайлом примерно в одной весовой категории. Да и Марк не дурак – не станет рисковать здоровьем хорошего бойца.
Наконец, формальности были соблюдены. Бойцы вышли на поляну и встали друг напротив друга. Смайл, криво улыбаясь, вынул из сумки пару попрыгунчиков. Усмехнувшись, его противник поднял руку.
Рукав его плаща разорвался на предплечье, высвободив два изогнутых лезвия. Зафиксировавшись, вместе с небольшой платформой на руке они образовали что-то вроде короткого арбалета. Крик Августа «это же кашемир!» разнёсся по округе.
Понты дороже. Шеша уверенно наставил оружие на Смайла. Мгновение – и энергетическая сфера сорвалась с его арбалетика.
Странно это выглядело: Шеша прицеливался правой рукой, а левую ладонь просто прикладывал к арбалету. Сфера образовывалась и тут же срывалась вперёд.
Но я точно помню, что Раста создавала фаерболы одной рукой. Так зачем так изощряться?
- Шеша самоучка, - пояснила Ира. – Они с Августом самородки высшей пробы. Talented bastard. Прямо как ты, Злой.
С каких пор я стал талантливым, мне не объяснили (почему я бастард, я и сам, кажется, понимал).
Бойцы метались по поляне. От мячиков Смайла приходилось уворачиваться даже наблюдателям. Шеша бил просто очередями фаерболов. Врезаясь в землю, энергошары оставляли небольшие плеши выжженной травы. Дуэль стала состязанием в меткости и скорости.
Я всё высматривал – не нашёл ли себе Смайл хотя бы один новый приём, не хитрит ли где сильнее, чем в бою со мной. Мне было правда интересно, как он вырос за эти два дня. Но видимо, даже для файтера это слишком короткий срок. Всё та же беготня, те же мячики, те же подшучивания над противником.
А вот Шеша впечатлял. За его прыжками было трудно уследить. Он то бросался Смайлу под ноги, то ускользал от обстрела, то отскакивал от деревьев, на лету отстреливаясь, словно на руке у него был маленький бьющий очередью автомат. С бесконечными патронами и не требующий перезарядки.
В этот момент я понял, почему файтеры не используют огнестрельное оружие – их собственное, встроенное в тело, может быть гораздо круче.
Но при таких темпах потенциальная энергия Шеши должна быстро кончиться. Фаерболы же вроде её сильно расходуют.
Я припомнил бой с Растой. У неё фаерболы требовали перезарядки пару секунд и вроде разрывались после столкновения. У Шеши ни того ни другого я не наблюдал. Да что там – их фаерболы различались даже внешним видом: у Расты это было как будто большое сплетение нескольких молний. А у Шеши… Я даже разглядеть особо не успевал, разве что разница в размерах очевидна.
Смайл тем временем столкнулся с одним из шаров. Упал, тут же вскочил и увернулся от ещё пары. Его кофта чуть-чуть обуглилась, но даже не прожглась. Видимо, не так уж опасны были Шешины энергетические пассы. Рисковать и идти штурмом жёлто-чёрный файтер не стал. Но двигаться начал заметно меньше.
Уже и мне было ясно, что он проигрывает Шеше в скорости. А значит, упираться надо было на другой параметр. А это меткость.
В очередной раз уклонившись от очереди, Смайл резко выпрямился и вытянул обе руки вперёд. Взмах ладони – и сразу несколько жёлтых мячиков летит в Шешу. Ещё взмах – с другой стороны. Он точно так же дирижировал мячиками в дуэли со мной. Наверняка, крепко стоя на ногах, ему было проще управлять попрыгунчиками.
Это было даже в какой-то степени…логично.
Пару секунд Смайл не давал Шеше сделать ни единого выстрела. Потом тот приспособился к темпу и начал приближаться. Мячики не попадали по нему, но вдруг начали отбиваться о взрывы. Это взрывались шешины фаерболы.
Всё как тогда. Я тоже высчитал ритм ударов. Я тоже приспособился к темпу. Я тоже отбивал его мячики.
«Сейчас будет рывок!» - понял я.
И я не ошибся. Шеша зигзагом побежал на Смайла. Энергошары полились рекой. Тот лишь делал короткие шаги в стороны. Даже не отступал.
Наконец, Шеша вплотную подлетел к нему. В ход пошли лезвия арбалета. Но первый же взмах был остановлен. Смайл поймал руку противника. Он на это и рассчитывал.
И тут - я даже слышал, как Шеша усмехнулся. Бах – и Смайл отлетает в сторону. Выстрел в упор. Казалось бы, не страшно – фаерболы Шеши даже его одежду не прожигали.
Однако Смайл заорал во всё горло.
Шеша с улыбкой упёр руки в бока. На нём не было ни царапины в то время как плечо Смайла… Ну не было там плеча. Непонятно, на чём ещё держалась рука. Она фактически была отдельно от тела.
Меня начало тошнить. Остальные были только слегка в шоке.
И тут Смайл встал.
Вот в этот момент глаза округлились у всех.
Левую – здоровую – руку он протянул вперёд, снова поднимая в воздух мячики.
- Вот ты сволочь, - зарычал Шеша и снова бросился на противника.
Попытка вырвать победу из его рук только разозлила его. Опасно разозлила.
А удары мячей были ему уже как будто ни по чём. Он просто пёр напролом. Единственная работающая против Смайла тактика. Попрыгунчики, летящие в лоб, он отбивал взрывающимися фаерболами, энергошары то и дело просвистывали мимо Смайла. Как вдруг они стали такими мощными, я просто не понимал. А потом он просто бросился на Смайла с кулаками.
И вот тут с места сорвался уже Август. За ним и остальные побежали их разнимать. Неизвестно, что произошло бы иначе. Пожалуй, одним файтером стало бы меньше
Когда всё более-менее успокоилось - раны Смайла были перво-наперво перебинтованы, а Шешу отхлестали по щекам – секунданты вспомнили о ставках. Решено было, что несмотря на вмешательство Августа, выигрыш Шеши засчитывается. Как выяснилось, такой раб как Смайл ему особо не нужен, а вот такая милая сумка, пожалуй, пригодится. Тот был доволен и тем, что остался в живых. Он больше не улыбался так язвительно и не дурачился.
- Я потом объясню тебе, - вздохнул он. – А теперь мне надо домой и спать.
Он не расстраивался так, когда проиграл мне.
- Ты не отрывал ему конечности, - пожала плечами Ира.
Он ведь не сможет теперь участвовать в турнире.
- А вот не дождёшься, - усмехнулся Гейтс. – Он ещё оклемается. Этот парень куда крепче и сложнее, чем кажется.
Хотелось верить. А мстить - почему-то нет.